— Значитъ, ничего не признавая, признаемъ классификаціи, признаемъ убѣжденія…
— А да чортъ васъ побралъ бы, крикнулъ гимназистъ и улизнулъ изъ зады.
— Молодецъ, графъ, не нынѣшнимъ чета! замѣтилъ солидный господинъ, съ большимъ интересомъ слѣдившій за этимъ объясненіемъ…
— Знай нашихъ! восхищался Ишимовъ.
Между тѣмъ хозяинъ подошелъ къ Бронскому и подалъ ему записку.
— Къ вамъ изъ Ильцовъ съ нарочнымъ, сказалъ онъ.
Графъ, болтая съ Юленькой, хотѣлъ положить ее въ карманъ, взглянулъ на печать, чуть примѣтно сдвинулъ брови и отошелъ къ карсели. Между тѣмъ предводительша, велѣвъ музыкантамъ дать сигналъ мазурки, слѣдила за своимъ кавалеромъ. Бронскій разсѣянно подошелъ къ окну, взялъ шляпу, и съ письмомъ въ рукѣ вышелъ изъ залы, какъ человѣкъ, у котораго одна мысль поглотила всѣ другія.
Собравшіеся въ кружокъ зрители съ нетерпѣніемъ дожидались мазурки; всѣмъ хотѣлось видѣть настоящаго мазуриста. Предводительша послала Ишимова узнать, что же наконецъ сдѣлалось съ графомъ. Тотъ вернулся и объявилъ, что графъ уѣхалъ.
— Какъ? не извинившись? Должно быть какой-нибудь несчастный случай.
— Да вѣдь у отца подагра, что жь мудренаго!