Железные птицы пролетели над городом в несколько минут, словно призрак. Извиваясь, как черви, миллионы людей в смертельном страхе даже не видели этого призрака, злобное гудение которого растаяло в небесных просторах и было заглушено грохотом взрывов.
Непосредственная смертельная опасность теперь прошла, оставшиеся в живых дрожали, были напуганы, но они остались живы! Живы! И теперь страх перешел в ярость. Из конвульсивно сжатых глоток вылетел пронзительный крик ярости — против врага, против войны, против правительства, против всего мира.
Предательство! Почему правительство не защитило парижан от этого ужаса? Где же были блестящие самолеты, на которые из глупого стада налогоплательщиков выжимали миллионы франков? Где были все эти хвастливые летчики, разодетые лейтенанты, соблазнявшие девушек? Теперь, когда они должны были проявить себя, они трусливо спрятались. Разве эти старые ослы генералы и политики не повторяли в продолжение многих лет в газетах и в палате, что «французский воздушный флот самый лучший и самый сильный в мире?» Где же были истребители, когда англичане появились над Парижем? Все оказалось никуда негодным: и прекрасно организованная противосамолетная оборона, и служба связи, и пожарная охрана — все!
Французами не было сбито ни одно из этих чудовищ, изрыгавших бомбы!
Из-за угла улицы Лафайета поворачивает по направлению к Северному вокзалу автомобиль, в котором сидят три офицера воздушного флота. Он с трудом прокладывает себе дорогу среди обломков и толпы. Вокруг сыплются проклятья, сжимаются кулаки, офицеров вытаскивают из автомобилей, срывают погоны, рвут мундиры, бьют и разрывают в ярости на части. Горе, когда толпой овладевает кровавое безумие: она готова тогда убить первого, кто попадается ей на пути. Озверевшая толпа нашла виновных в лице трех офицеров-наблюдателей: Молимье, Веделя и Обри, которые, следуя приказу о мобилизации, хотели поехать по железной дороге в свою воздушную часть в Мобеж.
IX
Никто из окутанного дымом и туманом города не видел, что делалось во время нападения бомбардировщиков наверху, в воздухе. Там, на высоте 6 тысяч метров, эскадрильи французских истребителей, как рои злых комаров, летели навстречу английским самолетам, державшим совершенно прямой курс. Они двигались гордо и смело навстречу врагу, радуясь возможности напасть на огромные корабли, по которым нельзя даже дать промаха. Ни один англичанин не должен вернуться в зеленый Альбион. Вот это будет дело!
Они шли вниз, сжав челюсти, положив руку на рукоятку управления с большим пальцем на спуске пулемета. Они были еще на расстоянии более двух километров, и вдруг среди них появились маленькие облака красно-коричневого цвета. Сквозь рев моторов послышался треск. То тут, то там самолеты раненых товарищей качнулись, но ведь еще слишком далеко до англичан, чтобы можно было думать о выстрелах. Только не оборачиваться назад, не смотреть на других. Два самолета падают, кружась в воздухе… Вперед! На врага! Его размеры вдруг чудовищно вырастают…
Вот начинается треск своих пулеметов, — целить надо прямо в широкий корпус неприятельских самолетов. Вдруг прямо в лицо сноп пламени, последняя мысль: «Все, все пропало!» Попадание 3,7-сантиметровой гранатой разрушило французский истребитель, человек черным комком летит в глубину; за ним, перевертываясь в воздухе, падают обломки машины.
Не все истребители подошли так близко к неприятелю, некоторые пролетели мимо гигантов невредимыми. Но тех, кто не попал под дальний огонь гранат, уничтожил ближний оборонительный огонь пулеметов, по всем направлениям открытый с гигантских самолетов. Истребители один за другим комом летели в глубину, оставляя позади себя черное облако дыма от горящих бензиновых баков. Кто мог, выпрыгнул из горящих машин, и всюду, как грибы, появились медленно опускавшиеся парашюты.