Последняя гастроль Рокамболя: И. Ф. Мануйлов и полк. Месаксуди. — Рокамболь в упадке.
Дело о Мануйлове было прбкращено, но умереть навсегда ему все же не пришлось, и через 6 лет оно воскресло вновь, правда, уже не в качестве самостоятельного казуса, а лишь в виде фона для новой еще более занятной картины. Разговор об этом будет впереди, но уже тут нельзя не указать, насколько „деликатны" и конфузливы были в этом деле и прокуратура, и ген. Курлов: о наиболее характерном эпизоде они просто умолчали, а эпизод этот, если и не так много добавляет к характеристике собственно нашего героя, то для общей картины среды, питавшей Мануйлова, дает много интересных штрихов.
Возродившись в 1915–1917 г.г., дело Мануйлова воскресило и этот эпизод, потерпевшим по которому явился уже не какой-то, по терминологии Курлова, „еврей, могущий на суде произвести неблагоприятное впечатление лица, добивавшегося нелегальным путем удовлетворения своих ходатайств", а миллионер, балетоман, женатый на одной из лучших танцовщиц императорской сцены, жандармский полковник А. К. Месаксуди.
Не то греческая, не то караимская семья знаменитых табачников Месаксуди, как оно тогда и полагалось, возглавляла собою керченский союз русского народа, но по южному темпераменту своему не сумела удержаться на „законной" линии, а вложилась в это дело слишком уж активно, и, в результате, один из Месаксуди, брат жандармского балетомана, попал на 2½ года в арестантские отделения за участие в организации еврейского погрома в Керчи.
А. К. Месаксуди деятельно принялся за вызволение неудачливого брата из узилища, но фигуры участников были слишком видные, дело было слишком громкое, и нужно было подождать, несмотря на все прошения, с которыми А. К. Месаксуди обращался непосредственно на высочайшее имя. И вот тогда-то жена А. К. Месаксуди, балерина Бараш, посоветовала ему обратиться по старой, испытанной „балетной" линии, — тем более, и услужливый балетоман был налицо, но Mans нуйлов оказался балетоманом так сказать с одной только стороны, с другой же — он оставался попрежнему Манасевичем или, как его значительно вернее именовал' постоянно С. Ю. Витте, — Манусевичем.
Как бы то ни было цена, заявленная одним балетоманом другому, была— 3 5.000 руб., при авансе в 3 тыс. руб, причем характерно, что уже тогда, беседуя по душам с Месаксуди, в числе других своих ходов, Мануйлов весьма безапелляционно называл и члена гос. сов. Б. В. Штюрмера.
Аванс был получен, а за ним в ближайший срок перебрал Мануйлов у Месаксуди и все 15 тысяч. Месаксуди предъявил властям свыше двух десятков всевозможнейших записок Мануйлова на эту тему. Записки эти весьма характерны, а некоторые из них и довольно пикантны: „Дружеская просьба — пришлите в счет гонорара 1.500 руб. “: „Выручите меня еще двумя тысячами, сведем счеты по окончании дела. У меня завтра большой платеж" „Необходимо ублажить одно лицо из учреждения в размере 500 руб.; иначе опасаюсь— подложит нам свинью, пришлите немедленно. Эти пятьсот не могут входить в мой гонорар". „Сделайте одолжение, вручите в счет гонорара подателю сего пятьсот рублей, очень обяжете, проигрался. Я условился с М. повидаться с ним в 4 часа. Наше дело увенчается успехом. В этом я глубоко уверен“.„Выручите из беды, сижу без денег; случилось несчастье". А на ряду со слезницами встречаются среди записок и более категоричные; „Без меня и кроме меня, никто ничего вам не сделает. Я так не уступлю, а средства борьбы у меня есть".
Месаксуди, как он сам рассказывает, весьма быстро убедился, что Мануйлов ровно ничего не делает, не сделает и сделать вообще не может. Все его рассказы о сношениях с канцелярией по принятию прошений на высочайшее имя оказались вздорными. Выяснил Месаксуди эфемерность и других утверждений Мануйлова, но последним игра рассчитана была тонко, и, несмотря на все столкновения и ряд весьма крупных объяснений Месаксуди с Мануйловым, порвать с ним он не мог и позволял доить себя попрежнему: ведь Мануйлов— нововременец, раздует историю в газетах, окончательно провалит всякое освобождение брата, да и самому жандармскому полковнику конфуз будет изрядный…
В конце концов, до этого почти и дошло.
— Однажды, — рассказывает зажатый в тиски жандарм, — Мануйлов позвонил ко мне по телефону и вызвал меня экстренно к себе. Он показал мне оттиск приготовленной для печати газетной заметки о приезде в Петербург жены моего осужденного брата и о предпринятой ею денежной (sic) кампании в пользу освобождения мужа. Мануйлов заявил мне. что, если такая заметка появится в газетах, то вопрос об освобождении моего брата из заключения будет категорически решен в отрицательном смысле. При этом он добавил, что недопущение такой заметки к появлению в газете — должно стоить от 5 до 6 тысяч рублей. И эти деньги, — вздыхает Месаксуди, — пришлось ему уплатить в тот же день и при том помимо 15.000, полученных Мануйловым ранее!