Сначала Маракуше дыхнул: Гордей-де слово дал своим артельным — обману хозяина, достану батистика.
Маракуша инда позеленел весь. Сторожу строго-настрого приказал: пуще всего на выходе за Гордеем доглядывать.
И как в воду Поликарп глянул: вечером упредил хозяина, а на другой день приемщики батисту не досчитались.
За смену-то Поликарп раза три в сушилку завертывал, все Гордею шептал:
— Батист воруют, смотри в будке обыск будет.
Гордею хоть обыск, хоть два, — у него кисет в кармане да сапоги через плечо — вот и вся амуниция.
В обед глянул Гордей к рисовалу, видит парень над новым узором потеет. Выведет, выведет, манерку оттиснут, понесут купцу, а тот не принимает. Хоть ты что хошь делай, не берет — да и все. Посовел Поликарп. Гордей взял бросовый листок да кой-что и обозначил. На другой день в обед еще подбавил, на третий день узор стал на дело походить. Поликарп через плечо гордеево на узор глядит, губы кусает, завидует: увидит хозяин эту поделку, сразу поймет, кто настоящий мастер, и тогда все подвохи Поликарпа пропадут зря.
— Эх бы, — говорит, — покурить!
Гордей-то доверчив был. Ему плутовство ни к чему.
— У меня, — говорит, — наверху, в сушилке пиджак у стены в углу, за ящиком, там, где сапоги стоят.