— А, накоси, удумал! Содой захотел напоить! Соды всучил заместо краски. Все мы сверили, выверили — сода, лекарство как есть.
Кабы Прохор не встрял, долго бы хозяин синие осколки с полу не собрал, а затылок немца еще бы дольше бутылку с орлом вспоминал. Бутылка-то хороша, увесиста, таким кадилом махнешь — стену прошибешь. Стекло в палец толщиной.
Знать, бутылку свою пожалел Прохор, ударить не дал. Взял он ее и сказал:
— Вот это бутылка — всем бутылкам бутылка: полсвета обошла, а хозяина нашла.
Пока шумели, галдели, Карош задом-задом, да и поминай как звали.
С этого дня его больше у нас и не видали, а поминать — поминали: был-де такой хваленый Карош, да цена ему оказалась — грош.
Пальмовая доска
В те поры заикнись, спроси хозяина: мол, на чьи деньги фабрику строил? Он тебе и выговорить не даст, рот заткнет. «Своим трудом-де нажил, да бог помог».
Старые люди сказывали, какой бог таким помогал. Нивесть про которого: про Бурылина или про Бабурина такой слух прошел. Больше Бурылина называли. Первостатейный был воротила. По горло в золоте сидел и все глядел, где бы еще денежку клюнуть.
А началось с пустяковины. Впервой Бурылин, сказывают, пришел в Иваново в липовых лаптишках, в заплатанных портчишках, копейки за душой не было. На работу определяться стал, а ремесла никакого не знает. Куда ни торкнется, везде одна должность — семеро наваливают, один тащи. Вмытилку брали — не пошел, грязно и не денежно, в заварку предлагали — жарко и оклад мал, отказался. В бельнике с недельку поработал — на попятную пошел: кости ноют, лапти преют. В бельнике, братец мой, не озолотишься.