Не стерпела Глаша, заплакала.
Смилостивился тогда Бреер, видишь ли:
— Глупая, давно бы надо взять бумажка и катать на бумажка. Русский человек мало умел дело делать!
Собрала Глаша ртуть до последней капли. Весь убыток, весь наклад — разбитая банка.
— Больше чтоб сюда не ходить! Контора вычтет с тебя весь ущерб полностью.
Вытолкнул Глашу за дверь и не послал с ней Исайке Ануфриеву то, за чем она была прислана. Что сказать придире Исайке? Ведь он за делом посылал ее к колористу.
— Тебя за смертью посылать! Где лоскут? Я тебя научу старших почитать, я тебя образумлю!
Прихватил Исай-покусай Глашу за косицу и ну водить вокруг кадки, вразумлять по плечам мешалкой. Да так швырнул ее, что у Глаши в ушах зазвенело, в глазах зарябило.
Не помнит Глаша, сказала она что обидное Исайке, может и вовсе ничего не говорила, но этот наплел на нее в конторе с три короба — будто ослушница она и грубиянка, будто зазорно, обидно назвала его. Не нужна, говорит, ему такая, ставьте куда хотите, но от него уберите. Ну и выгнали ее в тот же день за ворота. И заработанного пятачка не подсчитали к выдаче. Еще осталась должна в контору. Бреер, вишь, прислал счетец за банку и за ртуть.
Идет Глаша домой, неутешно плачет. Алена сидит на завалинке, ждет. Уткнулась Глаша бабке в колени, еще горше заплакала. Кто теперь станет кормить старую? Хоть по миру иди. Однако Алена утешает: