На накат первый подовой кирпич кладет Кузьмич, а печея Патрикеевна бежит от соседей, горстку печины на развод тепла несет. У соседей-то больно хорошо печь сложена. Как игрушка, и места немного занимает, а греет теплее солнца.
И не диво: эту печь Кузьмич клал.
Патрикеевна норовит подложить под нижний кирпич-то щепоть печины. В заговор пустилась:
— На жар, на пар, на печиво, на варево, на всякое жарево, на печь, на опечье, на запечье, на подпечье, на припечье. Складите печь, чтобы шли пироги под очелок белые-беляны, вылезали на шесток красны и румяны! Солнцу — на светлоту, нам — на теплоту.
Подсыпала горстку печины.
— Кума, — говорит Кузьмич, — ты чего это мое тепло принесла и меня не спросилась?
— Ты ведь какой! Твой-то глаз и печиной не отведешь, — мелет Патрикеевна.
— Да, это верно, мой глаз — алмаз.
— Чего в ящике-то? Али лягушку на подпечье принес? — сунулась к ящику.
— Целых две, да три голика, посмотри. Захочу — так сложу, что не испечешь ты пироги румяны в своей печи, а захочу — и по-другому сделаю, смотря по твоим щам, — смеется Кузьмич.