Диаклетиан больно был настойчив, несговорчив. Порешил — во что бы ни стало на своем поставить.
Давненько над одной салфеткой радел он. На той салфетке — как живой, волжский цветок, каждая клеточка. Все больше в неурочны часы трудился, по ночам, при светце. Прочил Маринке на подарочек ту салфетку. Здесь он такой узор придумал, как душа его хотела, как сердце просило.
В одночасье судьба той салфеточки повернулася: пришлось салфетку царице дарить. Узорец был чуток недописан, еще ночку посидел, что задумал — сделал: жалобу внес в узор, коротенько, но ясно, зоркий глаз заприметит.
Утром салфеточку за пояс заткнул, пошел в рисовальню, сидит над новым узором.
Царице захотелось заведение купеческое повидать. Припожаловала со свитою на фабрику. Старый вельможа с трегубый, в белых штанах, с ней же. Купец ведет гостей по фабрике, ужом извивается.
Царица его спрашивает, сама на старого вельможу глаз косит:
— Это твоя, что ли, мне вчера цветы поднесла?
— Не моя, а живет где, — узнаю, — купец говорит.
— Как ее зовут?
Растерялся купец, не знает, что ответить, да и ляпнул: