Подстать привольицу-раздольицу вешнему скатерти камчатные ярославские с цветами лазоревыми, с узорами невиданными. Не част-крупен дождик поливал их, не солнце красное согревало, не сыра земля те цветы, узоры раскрасила добрым людям на радость, на любование большим городам по всему белому свету.
— Политы были те цветы лазоревы, узоры хитроумные слезами заглавного ткача-переборщика. Взрастили-то их, взлелеяли неуставные руки умелые, в мозолях да в трещинах. Вымерены, выверены точным глазом. Хоть и бедная голова, но вдумчивая разузорила те салфетки, скатерти.
Все бы хорошо, одно, слышь ты, плохо: накрывали теми скатертями чужие столы, боярские, дворянские, а то и царские. Пировали пиры за теми зваными, бранными столами; мед рекою лился, да все мимо нашего рта. Не только чарочкой угостить, добрым-то словом мастера помянуть забывали. Им-то что!..
Старые люди знавали: ой как солоно было за переборным станом ткачу-переборщику. Камчатное белье ткать тяжелее, чем в гору камни таскать. Скатерть да салфетка любят веселую расцветку, с улыбочкой. Расцветка-то на ткани не пером писалась, не кистью, все той же уточной ниточкой набиралась, ниточка к ниточке, и вдоль, и поперек, и накрест, и в обход.
Переборный стан во сто раз похитрей подножечного. Скатерть браную соткать, особливо, как бывало, к царскому двору, это не то, что кусок тика или чешуйки. За переборный стан из сотни ткачей, может, один погодится, да и то не всякий. На переборном-то на один волос сфальшивил заглавный, выкрикнул не тот номерок, переборщик дернул не за ту ниточку, вот те и дыра на скатерти. В таком разе зачинай узор сызнова.
А в старину-то как было: дыра на новине — прут на спине. Хуже того: через твое доброе старанье родного края навек лишишься. Не приглянулся мастер хозяину, не горазд в своем деле, сначала по-домашнему накажут, потом упекут на Камчатку.
Да, братец мой, хороши, цветисты были ярославские скатерти, мягко, бело белье камчатное, сколько милостей нахватал хозяин мануфактуры от царицы Катерины. Но однажды так угодил ей скатертью, что упала царица в обморок, а все бесценные труды ткачей по воле, по прихоти прахом пустила, по ветру развеяла.
В те поры ровно ураган по всем селам, городам прошумел. С понизовья широкого, с далекого Урала — вольный ветер повеял. Беглых объявилось много, как в лесу опят после теплого дождя. Да и то сказать: от добра добра не ищут.
Раз из спального сарая утекли пятеро ткачей Ярославской мануфактуры. Деньги за всех содержателем плачены. Все пятеро — приписные, к мануфактуре привязаны по гроб.
Содержатель наведался в сыскное заведенье: мол, нет ли у вас беглых каких.