«Я много думал вчера и сегодня; ни с кем я не говорил», сказал Он, «и советовался только с своею совестью, так как здесь нет никого, кто бы мог помочь мне разобраться в этом деле. И вот, взвесивши все, что Вы мне вчера сказали, Я решился отказаться от того, что мне так нравилось сначала.

Я вижу, что Вы правы, и нисколько не в претензии на то, что Вы склонили Меня к иному решению. Нам действительно не следует вносить раздражение в настроение такого города, как Москва и тем играть в руку тем, кто воспользуется моим решением, чтобы опять вести агитацию против правительства, и, конечно, против Меня. Обидно и горько, что Москва не может сговориться на таком кандидате, которого Я утвердил бы с легким сердцем, но действительно лучше, пусть еще несколько месяцев она останется без головы и управляется помощником головы, чем давать ей повод говорить, что Я ее оскорбил, назначив человека по моему избранию, сделал это в отступление от закона и не давши ей возможности передумать свое прежнее решение и предложить какой-либо выход из созданного ею положения.

Я написал на докладе Министра Внутренних Дел, что, обдумавши этот вопрос и выслушав приведенные Вами соображения, Я предпочитаю не принимать решения, способного вызвать большие осложнения. Доклад с моею резолюциею Я верну непосредственно Маклакову», при этом Государь показал мне этот доклад, на полях которого была положена синим карандашом длинная резолюция, которую я не просил дать мне прочитать. Впоследствии я узнал, что резолюция точно воспроизводила то, что Государь сказал мне, но Маклаков не сообщил ее Совету Министров, и сохранилась ли она в делах Министерства – я не знаю.

Поблагодаривши Государя за доверие, сказанное мне, я просил Его разрешить мне продолжать мой доклад по этому вопросу и высказать с полною откровенностью, как велика ненормальность наших условий внутреннего управления и какими последствиями грозит то отсутствие единства в деятельности отдельных Министров, нагляднейшим проявлением которого является именно доклад М-ра Вн. Дел по этому делу.

Он представлен Государю без ведома Совета Министров и послан накануне возвращения Председателя Совета, когда, в самом вопросе не было никакой спешности, так как Москва не имеет городского головы уже более четырех месяцев и легко могла бы подождать еще две недели. А когда в день моего возвращения я узнал об этом как о факте, то М-р Вн. Дел отказался даже дать объяснение и заявил, что не считает себя обязанным отчитываться перед кем бы то ни было в том, как он выполняет повеления своего Государя.

При таком взаимном отношении Министров всякие отношения становятся неизбежными, и если на этот раз дело кончается благополучно, то никто не гарантирован от того, что завтра же не повторится худшее. Я просил поэтому Государя разрешить мне передать Совету Министров все и открыто заявить Маклакову, что закон о единстве управления одинаково обязателен для него, как и для всех Министров, и что этого требует нежелание Председателя Совета Министров ограничивать власть отдельных Министров, увеличивая свою собственную, а польза всего дела Управления и прежде всего интересы самого Государя. «Конечно Вам необходимо рассказать все Совету», сказал Государь: «но сделайте это в мягкой форме, чтобы Маклакову не показалось, что Я им недоволен, так как Я уверен, что у него были лучшие намерения, но у него нет еще достаточного опыта, и потому он может, впадать в невольные ошибки».

На эти слова Государя я вынул из портфеля захваченные мною с собою два номера газеты, «Гражданин», напечатанные как раз во время моего отсутствия, в которых со свойственною Кн. Мещерскому манерою разбирается вопрос о «крамольной» кампании, ведомой в Москве с целью осады правительства, и предлагается простой рецепт парировать эту кампанию замещением должности городского головы властью Государя,» и последствия чего будут самые благодетельные: Москва смирится, прекратятся партийные распри, и через несколько недель после такого мудрого проявления твердой власти, коленопреклонная Москва будет благодарить Государя за избавление ее от крамолы».

Я оказал не обинуясь, что все зло происходит от того, что у Министра Вн. Дел при полном отсутствии опыта и государственной подготовки есть такая зависимость от Кн. Мещерского, которая не приведет его к добру, как ничего, кроме вреда, не может дать систематическая травля Председателя Совета Министров и все по одному и тому же трафарету, что он заслоняет собою особу Государя и присваивает себе положение «Великого визиря».

Вред такой Кампании заключается именно в том, что статьям «Гражданина» публика придает значение как бы отголоска взглядов самого Государя, и, естественно, что престиж власти Председателя Совета падает. Министры интригуют против него, навлекая в свою интригу и законодательные палаты и, в особенности Государственную Думу, члены которой сами того не замечая принимают деятельное участие во всей этой недостойной игре мелких страстей – одни, как кадеты, усугубляя свое оппозиционное настроение во имя принципиальной борьбы с властью, другие, как, октябристы, входя в самые разнообразные комбинации, чтобы придать себе значение самой сильной из политических партий, третьи, как националисты, воображая, что, поддерживая одних Министров, наиболее влиятельных в данную минуту, они постепенно сами проберутся к влиятельным местам, а крайне правые просто готовятся осаждать ту власть, которая им не по нутру, так как она не считает их солью земли и будто бы ведет Россию к гибели, угодничая перед Думою и ослабляя власть Монарха в стране.

Для последних таким крамольником, был и Столыпин, хотя он сложил свою голову в борьбе с настоящею крамолою, и уж его преемник и того хуже, так как Столыпина еще можно было склонить к тем или иным подачкам, а тот, кто его заменил, по скупости или по упрямству своему, не поддается и на эту удочку.