Конечно, и сам Витте отлично сознавал, что он не прав, но ему это было нужно для того, чтобы толкать меня в минуту близкого моего падения, а у этого, бесспорно выдающегося человека, был совершенно особый склад ума и особый способ действия в вопросах затрагивавших его, иногда резко обостренное, самолюбие.
Через два-три дня после этого доклада и я получил от Витте ту же брошюру при очень дружеском письме, в котором было сказано, что мне вероятно будет приятно иметь воспоминание об одном из моментов моей деятельности». Я ответил ему также письмом, с выражением благодарности за то, что он не забыл меня при рассылке его брошюры, но прибавил, «что я не могу принять ее как напоминание об одном из моментов, моей деятельности, так как все содержание брошюры имеет своею целью доказать, что в этом вопросе моего участия не было, и мне принадлежала разве скромная роль мухи, сидящей на рогах вола, распахивающего поле».
Это было предпоследнее письмо, написанное мною Витте. После этого мы ни разу с ним не виделись, при встречах более не кланялись по той причине, что он позволил себе – о чем речь впереди – просто возмутительный поступок в отношении меня, и наши 19-ти летние отношения (с 1895 по 1914 г.) окончательно порвались.
Год спустя, когда его не стало, я заехал к нему на квартиру отдать последний долг его праху и могу сказать по чистой совести, что в эту минуту все мое огорчение от его поступков против меня ушло из моей души, и сохранился в ней лишь один недоуменный вопрос о том, зачем платил он, мне злом за добро? Но и после своей смерти Витте продолжал злобствовать на меня, как, впрочем, и на многих из тех, с кем встречался он на его жизненном пути. В оставленных им записках он написал столько недоброго про меня, наделил меня такими эпитетами и такою характеристикою, что невольно задаешь себе вопрос: к чему он делал это и какому настроению был он послушен, оставляя такой след нашим былым отношениям!
С окончанием короткого Рождественского ваканта заседания Государственного Совета возобновились в той же разгоряченной атмосфере, которую создало выступление Витте, нашедшего себе ревностного пособника в лице только А. Ф. Кони и В. И. Гурко.
В половине января ко мне заехал Председатель Совета Акимов посоветоваться, что делать с создавшимся невыносимым положением, которое поддерживается распускаемыми слухами о том, что Государь поддерживает взгляды Витте, что это известно последнему, и он строит, на этом такие несбыточные планы, как тот, что, сваливши меня, ему удастся снова занять пост Министра Финансов, – на этот раз в роли поборника народной трезвости. Акимов прибавил, что на этой почве нет ничего удивительного, что в Общем Собрании получится неожиданное голосование или, во всяком случае, разыграется какой-либо неожиданный скандал.
Мы условились, что я напишу Государю письмо от имени нас обоих и буду просить, чтобы Он принял нас вместе и дал нам возможность доложить о тех демагогических приемах, к которым прибегают поборники трезвости, целясь на самом деле не в достижение трезвости, а, в разрушение финансового положения России, которое положительно не дает покоя Витте.
И это письмо случайно сохранилось у меня в виде копии того, что было представлено мною Государю. Вот, что я написал Государю 19-го января 1914-го года.
«Ваше Императорское Величество
«Усерднейше прошу Вас не поставить мне в вину того, что я отнимаю Ваше время настоящим письменным изложением, не ожидая очередного моего доклада.