Во вторник, 28-го января, вечером ко мне опять позвонил по телефону Гурлянд и сказал, что к нему только что звонил и все тот же Штюрмер и сказал, что он и целый ряд лиц, бывших накануне на обеде у Маклакова, изумлялись моему поразительному спокойствию и самообладанию в такую исключительную минуту, когда всякий человек невольно должен был бы отразить на своем лице и на всей своей манере держаться переживаемые волнения. По словам Гурлянда, Штюрмер выразился так: «если бы не знать, что увольнение уже состоялось, то можно было бы просто поверить, что и на этот раз слухи о смене Председателя Совета Министров относятся как и раньше к области досужих петербургских сплетен и выдумок». Мне осталось только повторить то, что я говорил накануне, что я равно ничего не знаю, хотя и уверен теперь по поведению и словам Графа Бобринского, что я действительно уже уволен, и что окружающая меня цепь интриг замкнулась и достигла своей цели.
Целый день 28-го я принимал доклады, весь вечер просидел дома, готовясь к заседанию Государственного Совета и лег спать около 2-х часов. Из событий этого дня я должен отметить одно, представляющее некоторый интерес, с точки зрения последующего моего изложения и, выяснения обстоятельств, предшествовавших моей ликвидации. Среди докладов ко мне приехал Кривошеин проститься перед его отъездом в тот же день за границу.
Наши отношения в последнее время изменились. Мы не виделись почти 2 недели и даже более недели не имели случая говорить по телефону. Он вошел ко мне со своею обычною деланно искреннею манерою и со словами: «Я тяжело болен, Владимир Николаевич; доктора уверяют меня, что я теперь совершенно поправлюсь, но я чувствую, что мне совсем плохо, и, может быть, я более не вернусь Я зашел проститься с Вами, пожелать Вам всего лучшего и посоветовать беречь здоровье и силы».
Зная истинную цену искренности людей вообще, я поблагодарил его за посещение, пожелал хорошенько отдохнуть и вернуться с новыми силами к прежней деятельности, а на совет беречь силы и здоровье, сказал ему, что силы мои едва ли нужны кому-либо, потому что я чувствую близость конца моей деятельности, поглощавшей все эти силы, и тогда само собою восстановится и растрачиваемое мое здоровье. Я прибавил, что весьма возможно, что мы встретимся за границей, так как, покинувши активную деятельность, я вероятно уеду на некоторое время из России и буду рад встретиться с ним где-либо под итальянским небом.
На эти мои слова, вставши с кресел и прощаясь, он сказал буквально следующее: «А я полагаю, что и через 10 лет Гр. Витте все еще будет то восхвалять Вас, то работать против Вас, а Вы все будете сидеть на своем месте, ну а если бы сбылось теперь Ваше предсказание, то как же нам, маленьким людям, можно будет подойти к человеку, которого нельзя уже будет называть по имени и отечеству и придется величать одним из почетнейших титулов, доступных смертным в нашем отечестве. Я отнес эти слова к его обычной манере – во всем брать верхнее «до» и к его склонности уснащать свою речь прилагательными «знаменитый», «изумительный», «величайший» и, провожая его до дверей, сказал ему просто: «у меня есть мое имя и моя родовая кличка, и их я хочу сохранить до конца моих дней. Мне не приличествуют никакие, титулы и никакие звания».
На этом мы расстались.
ГЛАВА II
Собственноручное письмо Государя о моем увольнении. – Вызванные этим письмом мысли – Высочайшие рескрипты на мое имя и на имя нового Министра Финансов Барка. – Прием меня Государем. – Отказ от денежной субсидии, уход из Комитета Финансов и выраженное мною желание получить место посла за границей. – Посещение меня Барком. – Безрезультатные переговоры о назначении меня послом в Париж. – Прощание с членами Министерства Финансов. – Распространенная через посредство газеты, «St. Petersburger Herold» клевета на меня. – Выраженное мне сочувствие и некоторые из писем, полученных мною в связи с моим увольнением.
Утро, 29-го января, после бессонной и тягостной от неотвязчивого раздумья ночи началось в обычной обстановке. Жена пошла на свою обычную прогулку, а я засел в моем кабинете за работу. Ровно в 11 часов курьер подал мне небольшого формата, письмо от Государя в конверте «Председателю Совета Министров». Подлинник этого письма сохранился у меня. Не распечатывая его, я знал, что оно несет мне мое увольнение. Вот что в нем изложено:
Царское Село