При таком вопросе, который мне казался чрезвычайно простым, так как при Его прекрасной памяти у меня не могло быть и мысли о том, что Он мог не помнить о том, что Ему доложил Министр Иностранных Дел всего два-три дня тому назад, Государь пришел в какое-то совершенно непонятное мне беспомощное состояние: странная улыбка, я сказал бы даже почти бессознательная, без всякого выражения, какая-то болезненная, не сходила с Его лица, и Он все смотрел на меня, как будто бы ища поддержки и желая, чтобы я напомнил Ему о том, что совершенно исчезло из Его памяти.
При моем заявлении, что Министр, Иностранных дел докладывал Ему во вторник о его и бывшего Председателя Совета Министров Трепова мысли поручить мне подготовку материалов к будущим мирным переговорам, и что Государю угодно было лично высказать мне Его соображения по этому чрезвычайно щекотливому вопросу, о котором так трудно сказать что-либо определенное сейчас, – Государь положительно растерялся и долго, молча смотрел на меня, как будто Он собирался с мыслями или искал в своей памяти то, что выпало из нее сейчас. После такого молчания, которое казалось мне совершенно бесконечным, и все продолжая беспомощно улыбаться Государь, наконец, сказал мне: «Ах да, Я говорил с Покровским и хотел высказать Вам мое мнение, но Я еще не готов теперь к этому вопросу. Я подумаю и Вам скоро напишу, а потом при следующем свидании мы уже обо всем подробно поговорим». Также продолжая беспомощно улыбаться. Государь подал мне руку и сам отворил дверь в приемную.
(Ф.Ф. Трепов, 1812-1889 – см. А.Ф. Кони «Воспоминания о деле Веры Засулич», его сыновья – А.Ф. Трепов, 1862-1928, Председатель Совета Министров, с 1921 года – член Высшего Монархического Совета в Париже, в этой части упомянут еще В.Ф. Трепов.)
В ней я нашел тех же: Гр. Бенкендорфа и Боткина. Скажу и сейчас, спустя столько лет, что слезы буквально душили меня. Я обратился к Боткину со словами: «неужели Бы не видите, в каком состоянии Государь. Ведь Он накануне душевной болезни, если уже не в ее власти, и Вы все понесете тяжкую ответственность, если не примете меры к тому, чтобы изменить всю создавшуюся обстановку».
Не видели ли они того, что так поразило меня, или просто не хотели говорить со мною, я этого не знаю, но ни тот ни другой не разделили моего впечатления и в один голос сказали мне, что я просто давно не видел Государя, но что в его здоровье нет решительно ничего грозного, в что Он просто устал от всех переживаний. У меня же осталось убеждение, что Государь тяжко болен, и что болезнь его – именно нервного если даже не чисто душевного свойства. При этом моем убеждении я был и 18 месяцев спустя, когда 10-го июля 1918 года в помещении Петроградской чрезвычайки меня допрашивал Урицкий и задал мне прямой вопрос о том, считаю ли я Государя психически здоровым, и не думаю ли я, что Он еще со времени удара его в Японии был просто больным человеком».
Это же убеждение я храню и теперь и думаю, что в описываемую мною пору Государь был уже глубоко расстроен и едва ли ясно понимал, по крайней мере, в данную минуту все, что происходило кругом него. Как бы то ни было, но я не запомню, чтобы я когда-либо переживал такое душевное состояние, как то, в котором я покинул. Государя после этого последнего нашего свидания, всего на пять недель опередившего февральскую революцию, которая смела все, что было мне дорого, и привела Государя к ею роковому концу в ночь на 17-ое июля 1918 года в Екатеринбурге.
И сейчас, спустя много лет после этого последнего моего свидания с покойным Государем, я припоминаю с необычайной ясностью, в каком волнении вернулся я в город и передал жене мое впечатление от этой встречи.
Незаметно подошла революция со всеми дикими ее проявлениями. Не хочется пересказывать все, что пережито, да и к чему!
Нового я ничего не смогу рассказать, а повторять то, что пересказано другими сотни раз, просто не стоит.
Скажу только одно, что кто бы ни похвалялся, что предвидел все, что произошло, сказал бы явную неправду.