Вспоминать эти томительные часы, – их было более шести, просто жутко. Только в пятом часу, минуя всякие предосторожности, Антонов позвонил по телефону, вызвал прямо мня, обнаруживая тем место моего пребывания и, выражаясь иносказательно, дал мне понять, что произошла неожиданность, что все отложено до понедельника, и что между 6 и 7 час. он придет объяснить причину.
Ровно в 7 часов Антонов приехал, и дело разъяснилось совсем просто. Его надежный агент на границей Финляндии, без которого он не мог ничего сделать, оказался отлучившимся на другую часть границы и просил отложить наш отъезд до понедельника. Нам не оставалось ничьего другого, как принять эту томительную отсрочку, хотя нам становилось просто не под силу жить в этой атмосфере неизвестности, да и наш хозяин начинал, видимо, тревожиться нашим продолжительным пребыванием и возможностью его обнаружения.
Антонов внес еще изменение в установленную им же программу нашего отъезда. Сославшись на своих сотрудников на границе, он решительно не допустил, чтобы мы взяли с собой даже наш ручной чемоданчик. Пришлось согласиться и на это и ограничиться тем, чтобы завернуть в газетную бумагу мою ночную рубашку, женин тоненький шелковый капот, две зубные щетки, кусок мыла и одну гребенку.
Бесконечно тянулись полтора дня до назначенного часа выхода в понедельник из дома. Мы провели все время вдвоем. Только днем в воскресенье пришла повидать меня наша верная Дуня, прослужившая всю свою жизнь около нас. Она долго стояла около дивана, на котором я сидел, спокойно уговаривала меня непременно ухать, и все не уходила, а смотрела пристально не меня, как будто бы молча прощалась со мной и, наконец, ушла по прямому совету жены, сказавши, что в нашем доме начинают поговаривать о том, почему меня не видно уже несколько дней.
Мы больше с нею не видались – она умерла в марте следующего года.
Ночь прошла, конечно, опять без сна и все в тех же бесцельных разговорах о том, что ждет и какая опасность предстоит нам до перехода Финляндской границы. Тоскливо и мучительно было на душе. Все те же думы, тот же заколдованный круг размышлений путанных, неразрешимых о том, что будет: разлука с близкими и любимыми людьми, перспектива скитальчества, какая ожидает нас. Я сознаюсь безо всякого стыда – страх перед ожидающей нас опасностью становился просто невыносимым…
Порою хотелось бросить все, вернуться к себе, домой, повидать покинутых людей, сходить ко всем близким проститься с ними, вернуться к себе и ждать минуты ареста и неизбежного конца. Я не говорил об этом жене, чтобы не увеличить ее опасений; она с поразительным мужеством переживала все, но мне было ясно, что вот-вот силы оставят ее, и мне не на кого будет опереться в последнюю минуту. Никогда не забуду я какую силу воли проявила она и чего стоило ей разделить мою участь.
Подошел, наконец, понедельник 4-го ноября, наше старое 22 октября, день Казанской Божией Матери. Жена сходила рано утром помолиться в ближайшую церковь. Антонов опять заставил нас волноваться, боле часа опоздав к нам, и вместо него пришел за нами, как было, впрочем, условленно (но часом позже) брат его жены. Мы простились с хозяином вашего временного пристанища, перекрестились и вышли во двор дома, имевший выход на другую улицу. Я зашел в подъезд во двор, переменил шляпу на фуражку, и мы расстались с женой… Она пошла с женою Антонова прямо к трамваю, а я с ее братом пошел пешком, чтобы сесть в проходящий трам у угла Набережной, у здания Академии Художеств.
Оказалось потом, что в первом вагоне того же трамвая сидела жена, чего я и не подозревал. На Васильевском Острове пришлось неожиданно спешно выйти из вагона – оказалось большое скопление остановившихся трамваев, вызванное скандалом, учиненным пьяными солдатами. Мое воображение рисовало, что, может быть ищут меня, мы перебежали на другую сторону, прошли вперед и стали ждать подходивших трамваев. Пропустивши несколько из них, в которые нельзя было втиснуться, мы нашли место в одном из последних вагонов (потом оказалось, что в том же самом, в котором уже мы ехали) и поехали дальше до утла Большого и Каменоостровского проспекта. Там пришлось долго ждать трама № 2, идущего с Михайловской в Новую Деревню, и, наконец, мы добрались до вокзала Приморской жел. дороги.
Недалеко от подъезда нас встретил Антонов и жестами показал, что нужно вернуться к мосту, и уже подойдя к нему он посоветовал идти пешком на ст. Ланскую, сказавши, что ему не нравятся два господина, следившие за кем-то у самого вокзала.