Из всех заседаний этого время особенно свежими в памяти остались у меня два заседания: 14-го и 16-го февраля.
В первом из этих заседаний Гр. Витте с особенною настойчивостью доказывал недопустимость у нас публичных заседаний Думы и Совета.
К всеобщему изумленно, он оправдывал свою мысль тем, что наша публика настолько невежественна, что она превратит законодательные учреждения в арену оплошных скандалов и будет только издеваться над Министрами, бросая в них, как он повторил подряд четыре раза, тоном величайшей запальчивости, «мочеными яблоками, да ревущими кошками».
На него обрушились решительно все участники Совещания и даже такой человек, как Победоносцев; он попросил слова у Государя и сказал: «зачем же было заводить все дело, писать Манифесты, проводить широкие программы обновления нашего государственного строя, чтобы теперь говорить, что мы созрели только до скандалов, да моченых яблоков и дохлых кошек. Вот, если бы Сергей Юльевич сказал нам, что он кается во всех своих мыслях и просит вернуться к старому Государственному Совету и совсем отказаться от привлечения толпы в нашу законодательную работу, к которой она не подготовлена, то я бы сказал Вам, Государь, что это мудрое решение, а то дать всякие свободы и права, и сказать людям читай только в газетах, что говорят народные избранники, – этого не выдержит никакая власть».
Государь положил конец таким спорам, сказавши просто: «разумеется, этого нельзя допустить; заседания должны быть публичны».
В том же заседании Гр. Витте поднял и другой, не менее неожиданный вопрос.
Обсуждался тот параграф учреждения Государственного Сoвета, который устанавливал для наших законодательных Палат тот же принцип равенства, какой усвоен почти всеми государствами, имеющими двухпалатную систему законодательства, а именно, что законопроект, принятый нижнею палатою, поступает на рассмотрение верхней и в случай непринятия ею считается отпавшим. Точно также, законопроект, возникший по почину верхней палаты и принятый ею, поступает на рассмотрение нижней палаты и в том случае, если она отвергнет его, считается также отпавшим. Ни в одном из этих двух случаев Верховная власть не участвует своим решением и его не утверждает.
Граф Витте, сначала в очень вялой и даже мало понятной форме стал говорить, что нельзя ставить Верховную власть в положение пленника законодательных палат и еще менее допустимо делать народное благо зависящим от каприза которой либо из палат, так как не подлежит никакому сомнению, что у нас, как, впрочем, и везде, сразу же установятся дурные отношения между палатами, и то, что одна назовет белым, другая, непременно, назовет черным и наоборот, так что следует просто ожидать, что, что бы ни «выдумала» нижняя палата, – верхняя отвергнет, и «в этом даже большое благо для государства», но зато и всякий проект, вышедший из почина верхней палаты, будет «разумеется, провален» нижнею.
Из такого положения необходимо найти выход, «ибо нельзя же допустить, чтобы все остановилось в стране из-за взаимных счетов двух враждующих палат», и такой выход он предложил в виде особой статьи, редакцию которой он просил разрешения прочитать Обер-Прокурору Св. Синода Кн. Алексею Дмитриевичу Оболенскому.
Она заключалась в том, что каждый проект, принятый Думою, поступает на рассмотрение Государственного Совета, и если не будет принять последним, то возвращается в Думу, и если она примет его большинством двух третей голосов, то он поступает непосредственно к Верховной власти, которая, может или отвергнуть его, и, в этом случае, он считается окончательно отпавшим, или, утвердить его, и, в этом случае, проект принимает силу закона, без нового рассмотрения его Государственным Советом.