Флоран. Удивительно, как ваше поколение любит консервированное искусство.
Лиан. А ты… и Эстер предпочитаете старую французскую кухню.
Флоран. Возможно. Только не требуй от меня, чтобы я в моем возрасте изменился.
Лиан. Грустно становится, очень грустно, когда подумаешь, что человек с твоей гениальностью мог бы принести в кино.
Флоран. Ты ошибаешься, Лиан… Театр и кино повернулись друг к другу спиной. Красота театра, его чудо заключается в том, что мы способны восхищаться в театре располневшим Тристаном и не очень молодой Изольдой. На экране Тристану должно быть столько лет, сколько было Тристану, а Изольде столько, сколько Изольде. А потом пленку монтируют, вырезают, склеивают, пока она не начинает обманывать, вводить людей в заблуждение. В театре же надо играть, жить, умирать: Эдипы, Оресты, Рюи-Блазы, Ромео, Джульетты, Селимены требуют много лет работы на сцене. Эстер и я только теперь стали способны играть молодых героев. Увы! Молодость же, которая сегодня так черства и жестока, должна была бы, наоборот, играть стариков. Потому-то вполне естественно, что тебя привлекает кино.
Лиан. Это парадокс?
Флоран. Парадокс? Когда истина выходит наружу, ее называют парадоксом!
Лиан. Запиши это!
Флоран. Записать что?
Лиан. В радиопрограмме не хватало авторского текста.