Я работал у этой компании шесть месяцев, главным образом на военных самолетах. Когда я собрался уходить на лучшую работу, меня просили остаться.

Затем почти год я был вице-президентом небольшой авиационной компании. Дела компании шли неважно. Кризис был в полном разгаре. Я был не согласен с политикой, проводимой компанией, и в начале 1930 года ушел из нее.

После моего ухода с поста вице-президента авиационной компании я работал частным летчиком у богачей — владельцев самолетов. От одной работы до другой у меня бывали большие периоды безработицы.

С тех пор как я оставил армию, я продолжал читать и думать о социальных проблемах. В Нью-Йорке я заинтересовался радикальной печатью. Начал читать Уолтера Дюранти[2] в «Таймсе». Читал книги о России. Я противился идее коммунизма, но, шаг за шагом (я упорно не сдавался!), ясная логика коммунизма сломала мое внутреннее сопротивление. Я вынужден был сознаться самому себе в том, что только большевики обладают полным и верным ответом на загадки мира, в котором я живу.

Я стал считать себя коммунистом. Мои буржуазные друзья, — а они были у меня и в самых привилегированных кругах и среди мелкоты, — думали, что я свихнулся. Я, с своей стороны, считал, что они не правы, и спорил до хрипоты, стараясь убедить их. Я стал настоящим салонным «розовым». Прошло несколько лет, прежде чем я понял, как бесплодны и смешны мои попытки пропагандировать коммунизм среди буржуазии. На это потребовалось много времени, потому что я недооценивал классовой основы своих убеждений. Благодаря особым обстоятельствам я был оторван от своего класса и общался с людьми чуждого класса. Пролетарий по рождению и воспитанию, я был среди них, как рыба без воды, но долгое время не понимал этого. Но по мере того, как я стал понимать это, передо мной снова становился вопрос: что делать?

Я долго размышлял на эту тему. Я уже отрешился от романтического взгляда, что мне надо ехать в Россию, — возможность, которая меня очень привлекала. Я чувствовал, что это будет своего рода бегством. Мне пришла в голову мысль — вступить в партию, но я не знал, как это сделать, не знал, примут ли меня. Кроме того, я не очень ясно представлял себе, какую именно пользу я мог бы принести партии. Между тем, я уже женился, начал обзаводиться потомством и был довольно сильно поглощен устройством своих личных дел.

В конце концов, я пришел к выводу, что вместо того, чтобы ехать в Россию, я мог бы сделать что-нибудь для революционного движения там, где находился, то есть в авиации. Но что именно, я не знал. Я подумал, что в партии, несомненно, есть люди, которые это знают. Если вы хотите построить дом — идите к архитектору. Если хотите построить самолет — обратитесь к авиа-конструктору. Если хотите создать революционную организацию — идите к революционному вождю. Из «Дейли уоркер»[3] я узнал адрес комитета и отправился туда.

Когда я пришел туда, я почувствовал себя несколько смешным и смущенным. Мне показалось, что мне не доверяют. Это обеспокоило меня, правда, не настолько, чтобы остановить, так как я был искренен, — но это меня озадачило.

Вскоре мне попалась на глаза четырехстраничная, размноженная на мимеографе, газета клуба учеников летных школ. Я начал просматривать ее и вдруг весь насторожился. Газета выражала все то, что я чувствовал! Я думал, что я — исключение, что кроме меня никто в наших рядах не разделяет моих взглядов по экономическим, социальным и политическим вопросам. А газета показывала, что я был не совсем одинок. Это меня чрезвычайно обрадовало. Я записал название газеты и название клуба, ее выпускающего; с горячностью расспрашивал окружающих: что это за клуб, где он находится, кто в него входит? Я узнал немного, но мне сообщили адрес клуба и указали место, где происходят его собрания. Я пошел на собрание и вступил в члены клуба.

Из нашей организации выросла другая, с более широкими задачами, более приспособленная к тому, чтобы защищать интересы всех работников авиации. Я стал активным членом этой, еще небольшой, организации.