Въ такихъ обстоятельствахъ, я весьма естественно ждалъ, что онъ закидаетъ меня вопросами. Но нѣтъ, гостепріимство становилось первымъ побужденіемъ стараго слуги, какъ только кто-нибудь изъ членовъ семейства (какимъ бы то вы было путемъ) являлся гостемъ въ этотъ домъ.
— Взойдите, мистеръ Франклинъ, сказалъ онъ, отворяя дверь позади себя и отвѣшивая своеобразно-милый, старосвѣтскій поклонъ:- ужь я послѣ разспрошу, зачѣмъ пожаловали сюда, сначала надо васъ поудобнѣе устроить. Послѣ вашего отъѣзда тутъ все такія грустныя перемѣны. Домъ запертъ, прислуга вся разошлась. Ну, да что нужды! Я состряпаю вамъ обѣдъ, а садовница постель оправитъ, — и если въ погребѣ осталась еще бутылочка вашего пресловутаго Латуронскаго бордо, найдется чѣмъ и горлышко промочить, мистеръ Франклинъ! Добро пожаловать, сэръ! Отъ всего сердца, добро пожаловать! проговорилъ старый бѣдняга, мужественно поборая мрачное уныніе пустыннаго дома и принимая меня со всею общительностью и предупредительнымъ вниманіемъ прошлыхъ дней.
Мнѣ было прискорбно его разочаровывать. Но домъ этотъ принадлежалъ теперь Рахили. Могъ ли я въ немъ садиться за столъ или спать послѣ того, что произошло въ Лондонѣ? Простѣйшее чувство самоуваженія запрещало мнѣ,- именно запрещало, — переступить порогъ.
Я взялъ Бетереджа за руку и вывелъ его въ садъ. Нечего дѣлать. Я долженъ былъ сказать ему всю правду. Равно привязанный къ Рахили и ко мнѣ, онъ былъ прискорбно озадаченъ и огорченъ оборотомъ дѣла. Собственное его мнѣніе, высказанное при этомъ, отличалось обычною прямотой и пріятнымъ букетомъ самой положительной философіи изъ всѣхъ извѣстныхъ мнѣ,- философіи Бетереджевой школы.
— Я никогда не отрицалъ, что у миссъ Рахили есть недостатки, началъ онъ: — конекъ у нея бѣдовый, вотъ вамъ одинъ изъ нихъ. Она хотѣла взять верхъ надъ вами — а вы и поддались. Э, Господи Боже мой, мистеръ Франклинъ, неужто вы о сю пору не раскусили женщинъ? Говаривалъ я вамъ о покойной мистрисъ Бетереджъ?
Онъ частенько говаривалъ мнѣ о покойной мистрисъ Бетереджъ, неизмѣнно ставя ее въ примѣрь врожденной слабости и испорченности прекраснаго пола. Онъ и теперь выставилъ ее съ этой стороны.
— Очень хорошо, мистеръ Франклинъ. Теперь выслушайте же меня. Что ни женщина, то и конекъ свой, особенный. Покойная мистрисъ Бетереджъ, случись мнѣ бывало отказать ей въ чемь-нибудь, что ей по-сердцу, сейчасъ осѣдлаетъ любимаго конька и поѣхала. Иду, бывало, домой, справивъ свою службу, и ужь знаю впередъ, что жена придетъ ко мнѣ наверхъ по кухонной лѣстницѣ и объявитъ: послѣ такихъ-де моихъ грубостей, у нея духу не хватило состряпать мнѣ обѣдъ. Сначала я поддавался, — точь-въ-точь какъ вы теперь поддаетесь миссъ Рахили. Наконецъ терпѣніе мое истощилось. Я пошелъ внизъ, взялъ миссъ Беттереджъ — нѣжно, разумѣется, — на руки и отнесъ ее въ лучшую комнату, гдѣ она обыкновенно принимала своихъ гостей. «Вотъ, говорю, настоящее ваше мѣсто, мой другъ», а самъ вернулся въ кухню. Тамъ я заперся, снялъ сюртукъ, засучилъ рукава и состряпалъ себѣ обѣдъ. Когда онъ поспѣлъ, я накрылъ столъ, насколько хватило умѣнья, и покушалъ власть. Потомъ выкурилъ трубочку, хватилъ капельку грогу, а затѣмъ опросталъ столъ, перемылъ посуду, вычистилъ ножи и вилки, убралъ все на мѣсто и вымелъ комнату. Когда все было вымыто и вычищено какъ слѣдуетъ, я отворилъ дверь и впустилъ миссъ Бетереджъ. «Я ужь пообѣдалъ, дружокъ мои, говорю: и надѣюсь, что кухонный порядокъ удовлетворитъ самымъ пламеннымъ желаніямъ вашимъ.» Пока эта женщина была въ живыхъ, мистеръ Франклинъ, я ужь ни разу больше не стряпалъ себѣ обѣда! Нравоученіе: въ Лондонѣ вы поддались миссъ Рахили; не поддавайтесь ей въ Йоркширѣ. Вернемтесь къ дому.
Неопровержимо, что и говорить! Я могъ только увѣрить моего добраго друга, что даже его сила убѣжденія, въ этомъ случаѣ, не дѣйствуетъ на меня.
— Славный вечеръ! сказалъ я:- пройдусь я себѣ до Фризингалла, остановлюсь въ гостиницѣ, а вы завтра поутру проходите ко мнѣ завтракать, мнѣ кое-что надо вамъ сказать.
Бетереджъ задумчиво покачалъ годовой.