III

У меня осталось весьма неясное воспоминаніе о происходившемъ на Готтерстонской фермѣ.

Мнѣ помнится радушный пріемъ, непомѣрный ужинъ, котораго хватило бы накормить цѣлое селеніе на Востокѣ, очаровательно чистенькая спальня, гдѣ можно было сожалѣть лишь объ одномъ ненавистномъ произведеніи глупости нашихъ предковъ — о перинѣ; безсонная ночь, множество перепорченныхъ спичекъ и нѣсколько разъ зажигаемая свѣча; наконецъ, ощущеніе безпредѣльной радости при восходѣ солнца, когда представилась возможность встать.

Мы наканунѣ условились съ Бетереджемъ, что я зайду за нимъ по дорогѣ въ Коббсъ-Голь, когда мнѣ будетъ угодно, что, при моемъ нетерпѣніи выручать письмо, значило какъ можно раньше. Не дожидаясь завтрака на фермѣ, я взялъ корку хлѣба и отправился въ путь, слегка опасаясь, не застать бы мнѣ милаго Бетереджа въ постели. Къ величайшему облегченію моему, оказалось, что онъ былъ не менѣе меня взволнованъ предстоящимъ событіемъ. Я нашелъ его совершенно готовымъ въ путь, съ тростью въ рукѣ.

— Какъ вы себя чувствуете нынче, Бетереджъ?

— Плохо, сэръ.

— Прискорбно слышать. На что же вы жалуетесь?

— Небывалая болѣзнь, мистеръ Франклинъ, собственнаго изобрѣтенія. Не хочу васъ пугать, а только и утро не минетъ, какъ вы сами, навѣрно, заразитесь.