— О! такъ вотъ ваше объясненіе его цѣли: это самое? Опять субъективное объясненіе! Вы ни разу не бывали въ Германіи, Бетереджъ?
— Нѣтъ, сэръ. А ваше объясненіе, если позволите узнать?
— Я допускаю, сказалъ мистеръ Франклинъ, — что полковникъ, — и это весьма вѣроятно, — могъ имѣть цѣлью не благодѣяніе племянницѣ, которой сроду не видалъ, а доказательство сестрѣ своей, что онъ умеръ, простивъ ей, и весьма изящное доказательство посредствомъ подарка ея дитяти. Вотъ объясненіе, совершенно противоположное вашему, Бетереджъ, возникшее изъ субъективно-объективной точка зрѣнія. Судя по всему, то и другое могутъ быть равно справедливы.
Давъ этому дѣлу такой пріятный и успокоительный исходъ, мистеръ Франклинъ, повидимому, счелъ поконченнымъ все что отъ него требовалось. Легъ себѣ на спину на песокъ и спросилъ, что теперь остается дѣлать. Онъ отличался такимъ остроуміемъ и новымъ разумѣніемъ (по крайней мѣрѣ до коверканья словъ на заморскій ладъ), и до сихъ поръ съ такимъ совершенствомъ держалъ путеводную нить всего дѣла, что я вовсе не былъ приготовленъ къ внезапной перемѣнѣ, которую онъ выказалъ, безсильно полагаясь на меня. Лишь гораздо позднѣе узналъ я, — и то благодаря миссъ Рахили, первой сдѣлавшей это открытіе, — что этими загадочными скачками и превращеніями мистеръ Франклинъ обязавъ вліянію своего воспитанія за границей. Въ томъ возрастѣ, когда всѣ мы наиболѣе склонны окрашиваться въ чужіе цвѣта, какъ бы отражая ихъ на себѣ, онъ былъ посланъ за границу и переѣзжалъ изъ края въ край, не давая ни одной краскѣ пристать къ себѣ крѣпче другой. Вслѣдствіе того онъ вернулся на родину съ такимъ множествомъ разнообразныхъ сторонъ въ характерѣ, болѣе или менѣе плохо прилаженныхъ другъ къ дружкѣ, что жизнь его, повидимому, проходила въ вѣчномъ противорѣчіи съ самимъ собой. Онъ могъ быть разомъ дѣльцомъ и лѣнтяемъ; самыхъ сбивчивыхъ и самыхъ ясныхъ понятій о вещахъ, образцомъ рѣшимости и олицетвореніемъ безсилія. Въ немъ было немножко Француза, немножко Нѣмца, немножко Италіянца, причемъ кое-гдѣ просвѣчивали и врожденная англійская основа, какъ бы говоря: «вотъ и я, къ величайшему прискорбію, засоренная, но все жь и отъ меня осталось кое-что въ самомъ фундаментѣ». Миссъ Рахиль обыкновенно говаривала, что Италіянецъ въ немъ бралъ верхъ въ тѣхъ случаяхъ, когда онъ неожиданно подавался и такъ мило, добродушно просилъ васъ взвалить себѣ на плеча лежащую на немъ отвѣтственность. Соблюдая полную справедливость, кажется, можно заключить, что и теперь въ немъ Италіянецъ взялъ верхъ.
— Развѣ не вамъ, сэръ, спросилъ я, надлежитъ знать, что теперь остается дѣлать? Ужь разумѣется, не мнѣ.
Мистеръ Франклинъ, повидимому, не замѣтилъ всей силы моего вопроса: такъ въ это время самая поза его не позволяла замѣчать ничего, кромѣ неба надъ головой.
— Я не хочу безпричинно тревожить тетушку, оказалъ онъ, — и не желаю оставить ее безъ того, что можетъ быть полезнымъ предостереженіемъ. Еслибы вы были на моемъ мѣстѣ, Бетереджъ, — скажите мнѣ въ двухъ словахъ, что бы вы сдѣлали?
Я сказалъ ему въ двухъ словахъ:
— Подождалъ бы.
— Отъ всего сердца, сказалъ мистеръ Франклинъ:- долго ли?