Завладѣвъ наконецъ щеткой, я уже открылъ было ротъ, чтобы дать дочери хорошенькій нагоняй, который, вы согласитесь, читатель, она вполнѣ заслужила своими непристойными словами и поступками. Но не успѣлъ я вымолвить слова, какъ у подъѣзда раздался стукъ колесъ. Гости начинали съѣзжаться. Пенелопа тотчасъ же улизнула, а я надѣлъ свой фракъ и посмотрѣлся въ зеркало. Правда, голова моя была красна какъ у печенаго рака; но за то во всѣхъ другихъ отношеніяхъ туалетъ мой вполнѣ соотвѣтствовалъ предстоявшему пиршеству. Я во-время поспѣлъ въ прихожую, чтобы доложитъ о пріѣздѣ двухъ первыхъ гостей. То были, впрочемъ, неинтересныя личности — отецъ и мать знаменитаго филантропа, мистеръ и мистрисъ Абльвайтъ.
X
Вслѣдъ за Абльвайтами стали съѣзжаться, и остальные гости, пока не собралось наконецъ все общество, состоявшее, со включеніемъ самихъ хозяевъ, изъ 24 человѣкъ. Глазамъ представилось великолѣпное зрѣлище, когда всѣ усѣлись за обѣденнымъ столомъ, и приходскій священникъ изъ Фризингалла, вставъ съ своего мѣста, звучнымъ, внятнымъ голосомъ прочиталъ предобѣденную молитву. Нѣтъ никакой надобности утомлять васъ перечнемъ гостей. Ручаюсь вамъ, читатель, что вы не встрѣтите ихъ болѣе, по крайней мѣрѣ въ моей часта разказа, за исключеніемъ двухъ лицъ.
Эти два лица сидѣли по правую и по лѣвую сторону отъ миссъ Рахили, которая, какъ царица праздника, была предметомъ всеобщаго вниманія. Но на этотъ разъ она исключительно обращала на себя всѣ взоры, потому что (къ тайному неудовольствію миледи) на ней сіялъ великолѣпный подарокъ дяди, затмившій собой всѣ остальные подарки. Лунный камень врученъ ей былъ безъ всякой оправы; но нашъ универсальный геній, мистеръ Франклинъ, ухитрился, съ помощью своихъ искусныхъ пальцевъ и небольшаго кусочка серебряной проволоки, приколоть его въ видѣ брошки на корсажѣ ея бѣлаго платья. Всѣ, конечно, удивлялись необыкновенной величинѣ и красотѣ алмаза. Но лишь два упомянутые гостя, сидѣвшіе по правую и по лѣвую руку отъ миссъ Рахили, говоря о немъ, не ограничились одними общими мѣстами. Гость, сидѣвшій слѣва, былъ мистеръ Канди, нашъ докторъ изъ Фризингалла.
Это былъ веселый, общительный человѣчекъ, имѣвшій, впрочемъ одинъ недостатокъ — восхищаться кстати и не кстати своими шуточками, и не ощупавъ напередъ почвы, опрометчиво пускаться въ разговоръ съ незнакомыми ему людьми.
Въ обществѣ онъ постоянно попадалъ въ просакъ и неумышленно стравливалъ между собой собесѣдниковъ. Но за то въ своей медицинской практикѣ онъ былъ гораздо искуснѣе, благодаря извѣстнаго рода инстинкту, который (по увѣренію его враговъ) всегда нашептывалъ ему безошибочное средство тамъ, гдѣ даже болѣе разсудительные медики оказывались несостоятельными. Все, сказанное имъ миссъ Рахили по поводу алмаза, имѣло, по обыкновенію, оттѣнокъ шутки или мистификаціи. Онъ пресеріозно убѣждалъ ее (въ интересахъ науки) пожертвовать алмазомъ и позволить сжечь его.
— Сначала, миссъ Рахиль, говорилъ онъ, — мы подогрѣемъ его до извѣстнаго градуса теплоты, потомъ подвергнемъ его дѣйствію воздуха, и мало-по-малу, — пуфъ! — алмазъ нашъ испарится, и освободитъ васъ такимъ образомъ отъ непрестанныхъ заботъ о сохраненіи этой драгоцѣнности.
По встревоженному лицу миледи видно было, что ей и въ самомъ дѣлѣ хотѣлось принять слова доктора не за шутку, и что она была бы очень рада, еслибъ ему удалось выманитъ у миссъ Рахили ея великолѣпный подарокъ.
Другой гость, сидѣвшій по правую руку отъ новорожденной, былъ не кто иной какъ знаменитый индѣйскій путешественникъ, мистеръ Мартветъ, который, съ опасностью собственной жизни, проникалъ переодѣтый въ такія трущобы, куда не заглядывалъ до тѣхъ поръ ни одинъ Европеецъ. Это былъ смуглый, длинный, сухощавый и молчаливый джентльменъ; онъ отличался усталымъ видомъ и твердымъ, проницательнымъ взглядомъ. Говорили, что скучая однообразнымъ строемъ нашей общественной жизни, онъ жаждалъ новыхъ странствій по дикимъ пустынямъ Востока.
За исключеніемъ замѣчаній, сдѣланныхъ имъ миссъ Рахили по поводу алмаза, онъ въ продолженіе всего обѣда врядъ ли проронилъ шесть словъ и едва ли выпилъ стаканъ вина. Единственный интересъ на этомъ обѣдѣ представлялъ для него Лунный камень, о которомъ онъ, вѣроятно, слыхалъ во время своихъ странствій по Индіи. Послѣ долгихъ наблюденіе надъ алмазомъ, наблюденій, до такой степени упорныхъ и пристальныхъ, что миссъ Рахиль начала наконецъ смущаться подъ его неотвязчивымъ взглядомъ, онъ сказалъ ей своимъ невозмутимо-спокойнымъ тономъ: