— Тогда я тебя расстроил?
— Ты заставил меня вспомнить грустные времена.
Больше она ничего не сказала, только попыталась освободить руку. По-прежнему задерживая ее, он поднес ее к губам.
— А я не могу заставить тебя подумать о других временах — о тех, что настанут и будут счастливее? Если ты не можешь не думать о прошлом, почему бы не оглянуться на то время, когда я тебя полюбил?
Она только вздохнула в ответ на его вопрос.
— Пощади меня, Генри, — грустно спросила она. — Не говори больше ничего.
Снова румянец залил ее щеки. Ее рука подрагивала в его руке. Она была неотразима: глаза опущены, еле заметно дышит грудь. В ту минуту он отдал бы все на свете, лишь бы заключить ее в объятия и поцеловать. Таинственный ток, перелившийся из его руки в ее руку, вероятно, подсказал ей, что было у него в мыслях. Она освободила руку и прямо взглянула на него. В ее глазах стояли слезы. Она молчала — глаза говорили вместо нее. Без гнева, без раздражения они молили не мучить ее больше в этот день.
— Скажи только, что ты меня простила, — сказал он, поднимаясь с кушетки.
— Да, — ответила она, — простила.
— Я не утратил твоего уважения, Агнес?