Но как только она встала со стула, вошел граф.
Она сейчас же взволнованно спросила его, когда же наконец она увидит сестру. Сначала он уклонялся от прямого ответа, а затем с видимой неохотой признался, что мисс Голкомб далеко не так хорошо себя чувствует, как он ей раньше говорил. Его тон и манеры во время этого разговора так испугали леди Глайд, вернее так усилили тревогу, которую она все время чувствовала, особенно после странной встречи с двумя незнакомцами, что ей стало нехорошо, она попросила воды. Граф выглянул за дверь и приказал принести стакан воды и флакон с нюхательной солью. Их принес человек с бородой. Вода, которую попробовала выпить леди Глайд, была горьковатой на вкус. Ей стало хуже. Она схватила флакон и понюхала. У нее закружилась голова. Граф подхватил флакон, выпавший из ее рук, и последнее, что она помнила перед тем, как потеряла сознание, — граф снова поднес флакон к ее лицу.
Дальше ее воспоминания становились такими отрывочными и хаотичными, что разобраться в этой путанице было очень трудно.
Ей представлялось, что позднее вечером она пришла в себя и уехала, как намеревалась еще в Блекуотер-Парке, к миссис Вэзи. Она напилась там чаю и провела ночь под крышей у миссис Вэзи. Она совершенно не помнила, как, когда и с кем она покинула дом, в который ее привез граф Фоско, но настойчиво твердила, что ночевала у миссис Вэзи. Самым удивительным было, что, по ее словам, ей помогла раздеться и лечь в постель миссис Рюбель. О чем они с миссис Вэзи разговаривали и кого еще она видела, помимо этой дамы, и почему миссис Рюбель оказалась там, она совершенно не помнила.
Еще более беспорядочными и неправдоподобными были ее воспоминания о том, что произошло на следующее утро.
Ей смутно припоминалось, что она куда-то поехала (в каком часу это было, она сказать не могла) с графом Фоско и снова с миссис Рюбель в качестве его помощницы. Но как и почему она рассталась с миссис Вэзи, она не знала; не знала, в каком направлении ехала их карета, где они остановились и были ли в это время граф и миссис Рюбель вместе с ней. На этом ее печальная история заканчивалась. Дальше следовал полный провал памяти. У нее не осталось никаких, даже туманных впечатлений, она совсем не представляла себе, много ли дней прошло или всего один день, покуда вдруг она не очнулась в непонятном месте, окруженная совершенно незнакомыми ей женщинами.
Это был сумасшедший дом. Здесь она впервые услышала, как ее называли Анной Катерик. Одна из любопытных подробностей этой истории состояла в том, что она своими собственными глазами увидела на себе одежду Анны Катерик. В первую же ночь в лечебнице служительница показала ей метки на ее белье и сказала добродушно: «Посмотрите на ваше собственное имя на этой одежде и перестаньте надоедать всем нам, что вы леди Глайд. Она мертва и в могиле, а вы живы и здоровы. Взгляните сюда! Вот ваша метка, вы найдете ее на всех своих старых вещах, которые мы сохранили, — Анна Катерик — черным по белому!» Эту метку увидела и мисс Голкомб на белье своей сестры, когда они прибыли в Лиммеридж.
Эти смутные, иногда противоречивые воспоминания леди Глайд были единственным ответом на осторожные расспросы ее сестры по дороге в Кумберленд. Мисс Голкомб остерегалась спрашивать о том, что произошло в лечебнице. Она понимала, что рассудок ее сестры не выдержал бы этого испытания. По добровольному признанию директора лечебницы было известно, что она прибыла туда 27 июля. С этого числа до 15 октября (день ее освобождения) она была под постоянным надзором, ей систематически внушали, что она Анна Катерик, и категорически отрицали, что она нормальный человек, искренне принимая ее за душевнобольную. Любой человек с менее впечатлительной нервной системой, физически более крепкий и здоровый, невыносимо страдал бы от такого тяжкого испытания. Никто не смог бы пройти через все это и сохранить душевное равновесие.
Приехав поздно вечером в Лиммеридж, мисс Голкомб мудро решила не предпринимать попыток сразу же установить личность леди Глайд, а подождать до завтра.
Наутро она первым долгом отправилась к мистеру Фэрли и, подготовив его, со всеми предосторожностями рассказала ему обо всем случившемся. Как только он оправился от своего ужаса и изумления, он гневно заявил, что мисс Голкомб позволила Анне Катерик одурачить себя. Он сослался на письмо графа Фоско и на собственные слова мисс Голкомб, которая раньше говорила, что между Анной Катерик и его покойной племянницей существовало поразительное сходство, и наотрез отказался хоть на минуту повидать эту сумасшедшую, появление которой в его доме было само по себе оскорбительным и недопустимым.