Во время этой бешеной скачки была одна ужасная минута, когда Пиноккио уже считал себя погибшим. Алидор, — так звали бульдога, почти вцепился зубами ему в штаны, и Пиноккио уже чувствовал на спине горячее разъяренное дыхание. А берег был совсем близко, море весело играло бирюзовыми волнами в нескольких шагах. Собрав последние силы, Пиноккио сделал огромный прыжок, шлепнулся в воду и поплыл. Алидор с разбега бултыхнулся вслед за ним. Но он не умел плавать, барахтался, бил по воде лапами, чихал, — ничего не помогало. Алидора тянуло на дно. Он было совсем и нырнул туда, но последним усилием выскочил и залаял:
— Помоги! Тону!
— Ага, — обернувшись, крикнул Пиноккио, — а за штаны хватать — это тебе нравится?
— Спаси меня, милый Пиноккио, тону… буль… буль… буль…
У Пиноккио было все же доброе сердце. Он пожалел собаку, подплыл и спросил:
— Если я тебя спасу, ты опять, ведь за мной бросишься?
— Клянусь тебе! Клянусь, не брошусь… Вот тебе — собачья клятва.
И тонущий Алидор, клянясь, поднял над водой лапу…
Тогда Пиноккио, зная, что если собака дала собачью клятву, то скорее умрет, чем нарушит ее, схватил Алидора за ошейник, поплыл к берегу и помог несчастному выбраться на песок.
Алидор едва держался на лапах, он наглотался соленой воды и раздулся пузырем.