Командующий войсками, вся главная квартира, начальник отряда, штабы и весь обоз расположились в той обширной лощине, из которой мы поднялись на возвышенность, указанную генералом Головачевым, т. е. почти у самого подъёма к переднему фасу. Я, подполковник барон Каульбарс и сотник барон Штакельберг расположились все вместе на самой возвышенности, в некотором расстоянии позади 1-й стрелковой роты, и так как вечер был очень тёплый, то мы ночевали под открытым небом.
Как только успели установить войска в каре, и выставить перед каждым фасом пикеты, неприятель открыл по последним ружейный огонь. Наши отвечали, конечно, с большим успехом, чем их противник, так как убивали у него и лошадей, и всадников; при каждом таком случае, перестрелка умолкала, потом вновь возобновлялась и хотя изредка, но продолжалась, с самого вечера, почти во всю ночь.
При наступлении вечерней зори, когда было ещё довольно светло, начальник отряда просил позволения командующего войсками с зоревой пушкой послать неприятелю гостинец, но генерал-адютант фон-Кауфман не разрешил этого, и выстрел был сделан холостым зарядом. Туркмены, слыша сильный удар из орудий, обращённый в их сторону, но не чувствуя никакого вреда от него, полагали, вероятно, что и наши выстрелы столь же неудачны, как и их; нам показалось, что они ещё более приободрились после того, так как не переставали попаливать во всю ночь, думая этим пугать нас.
Я стал было уже засыпать, как внезапный свист пули над головой заставил меня проснуться; полагая, что неприятель, быть может, приблизился к нам, я встал и подошёл к 1-й роте стрелков и к орудию. Но, кроме часовых, всё лежало, и на мой вопрос артилерийский часовой отвечал: «дурят, ваше высокоблагородие, собаки». Через несколько времени я вторично услыхал такой же свист, но уже лень было встать; я только [41] прислушался, не встали ли наши, а потом заснул и проснулся только тогда, когда ударили подъём.
11-е мая. Близ урочища Уч-чучак
Часу в четвёртом утра все стали подниматься и тотчас вьючиться. Выстрелов с неприятельской стороны уже не было слышно; однако, туркмены виднелись в больших массах за дымившимися ещё кострами, которые они развели с вечера на большом пространстве, с целью, вероятно, устрашить нас своею кажущеюся многочисленностью. Мы также производили свои сборы к выступлению с ночлега при догоравших огнях. Я, бароны Каульбарс и Штакельберг остались без чая собственно потому, что, находясь в совершенном неведении относительно величины расстояния до первой воды, мы берегли её для наших лошадей.
Как только всё было готово в лагере, командующий войсками выехал на передний фас к 1-й стрелковой роте, поздоровался с людьми и, обозрев неприятельскую позицию, сделал распоряжение о немедленном наступлении.
Движение наше произведено было почти в том же порядке, в каком мы были расположены на ночлеге, т. е. в каре, с тем лишь изменением, что упомянутые две роты 1-го стрелкового батальона, выслав в цепь по одному взводу, двигались за цепью в сомкнутом строю; в промежутке между ротами шла казачья полусотня. За этой передовой линиею ехали командующий войсками, вся главная квартира и начальник отряда, генерал Головачев, со своей свитою. Вслед за передовой линиею, по той дороге, которая, как я выше сказал, разделяла одну возвышенность от другой, следовал дивизион конной артилерии в одно орудие, за ним две картечницы и правее их два горных орудия, выдвинутые несколько вперёд. За артилериею наступали поротно, во взводных колоннах, сапёрная рота и рота 2-го батальона, а немного правее, собственно за горными орудиями, следовала стрелковая рота 8-го батальона. Позади этих частей войск двигался весь вьючный обоз, в количестве слишком 1,200 верблюдов, в большой, но, на сколько возможно, сжатой колонне. Правая сторона обозной колонны была прикрыта одною ротою 4-го стрелкового батальона, из которой был рассыпан в цепь один взвод, и цепь эта соединялась с цепью переднего и заднего фасов. Другой же взвод этой стрелковой роты следовал в сомкнутом строю по-полувзводно: один полувзвод равнялся с головою колонны обоза, а второй держался на линии средины обоза. Далее, за этими сомкнутыми полувзводами шло пять полусотен казаков, полусотня за [42] полусотнею, на таких дистанциях, что последняя, или пятая полусотня равнялась с хвостом колонны обоза. Левая сторона обоза была прикрыта точно таким же порядком, одною ротою того же 4-го стрелкового батальона и 4 1/2 сотнями казаков, из этой стрелковой роты один взвод также был вызван в цепь, прикрывая левую сторону колонны обоза и соединяясь с цепью переднего и заднего фасов. Последний фас, или хвост колонны, был прикрыт одной ротою 2-го линейного батальона, один взвод которой был рассыпан в цепь, и фланги его смыкались также с флангами цепей, прикрывавших правую и левую стороны обозной колонны. Наконец, самый хвост колонны замыкался взводом горных орудий. Таким образом, вся громадная масса обоза была охвачена со всех сторон цепью стрелков, а в средине его находились части войск в сомкнутом строю, всегда готовые отразить всякое нападение неприятеля.
Только что у нас был дан сигнал к движению вперёд и мы тронулись с места, как тотчас же завязалась перестрелка в цепи. Туркмены затеяли эту стрельбу, как бы имея в виду занять нас ею, а между тем было ясно что они собирались в разные кучки против всех наших фасов. Все свои эволюции они довершили тем, что вдруг стали бросаться на нас в атаку с ужаснейшими криками, весьма неприятно действующими, в первое время, на нервы. Самые сильные нападения, как мне казалось, были произведены на задний и правый фасы колонны и на правый угол переднего фаса. Всякий раз, как неприятель бросался на наш отряд, он был встречаем учащённою стрельбою цепи, а сомкнутые полувзводы поражали его залпами. Кроме того, когда туркмены собирались в более значительные массы для нападений, тогда пускался в ход орудийный огонь, который разметал их скопища, как щепки.
В том же порядке мы продолжали теснить неприятеля, подаваясь всё вперёд, хотя и не скоро, потому собственно, что верблюды, и без того отстающее при обыкновенном движении, могли бы, во время боевого марша, растянуться ещё более и затруднить наше следование.