— Как же мне быть?
— Теперь дело все равно получит огласку, — сказал я, — так что никакой беды не будет, если мы поговорим с вами при всех. Я предпочел бы, конечно, разговор наедине, но раз вашему отцу это неугодно, он может принять участие в нашей беседе.
И я рассказал ей о записке, найденной в кармане покойника.
— Она, конечно, будет фигурировать на дознании. Могу я попросить вас дать объяснения по поводу этой записки?
— У меня нет причин что-либо скрывать, — ответила девушка. — Мы были женихом и невестой и собирались пожениться, но мы не оглашали нашей помолвки из-за дяди Фицроя: он старый, по слухам, смертельно болен, и он мог бы лишить Фицроя наследства, женись он против его воли. Никаких других причин скрываться у нас не было.
— Ты могла бы сказать нам об этом раньше, — проворчал Беллами.
— Я бы так и сделала, отец, если бы видела с вашей стороны доброжелательное отношение.
— Я не хочу, чтобы моя дочь связывалась с людьми другого круга!
— Из-за этого вашего предубеждения против Фицроя и я не могла ничего вам рассказать. Что же касается моей записки, то она была ответом вот на это… — И она, пошарив в кармане платья, протянула мне смятую бумажку.
«Любимая (гласила записка)! Я буду на обычном месте на берегу тотчас после захода солнца, во вторник. Это — единственное время, когда я смогу выбраться. Ф. М»