Сапожник Шадрина заметил это и соседям говорил:
– Большевики отесали Ваську, стал как миленький. Раньше – фик-фок, ходил на один бок, а теперича знает, что спесь до добра не доводит. Теперь того и гляди – от поклонов у него голова напрочь отмотается.
Выглядел нынче Балаганцев по-иному, по-деловому. В одиночку разъяснял мужикам о налогах, о страховке, и жалобу для кого угодно написать в уезд, в губернию ему ничего не стоило.
Куда девалась прежняя кулацкая прыть, куда исчезла офицерская заносчивость? Вот уже его по имени и отчеству возвеличивают – Василий Алексеевич. Вот уже он в волостной исполком тянется на советскую службу. И вот уже он, краснобай Василий Алексеевич, на собраниях говорит, а с языка мед каплет.
Как-то под вечер Андрюша отвозил на салазках корм, а ему навстречу из волостного совета возвращался Васька. Сапоги на нем с калошами, шапка серая, каракулевая, офицерская. Галифе – шире зимней дороги, а у френча четыре кармана отвисли, как мешки. Шел Балагавцев, насвистывая себе под нос и помахивая портфелем.
Андрюша осмелился его остановить, спросил:
– Василий Алексеевич, давно я собираюсь зайти к тебе, у тебя, наверно, есть много книжек интересных?
– Интересуешься?
– А как же, люблю книжечки. Нет ли про политику?
– Вот как! А разберешься в политике-то?