— За то и люб он бойцам, — ответил Еремеев. Сегодня он из одного котелка с тобой похлебает, под гармонь вместе спляшет, а завтра в бой поведет — гроза-командир. И тут уж ему слова напротив не скажешь. Да и что говорить! С ним идешь — не боишься. Знаешь, что у Чапаева все обдумано, все рассчитано да на карте размерено. Ошибки у него в бою не бывает.
Начинался рассвет.
Фурманов поднялся от костра, жалея, что не может дослушать до конца разговор красноармейцев. Он решил, что бойцы его так и не узнали.
Но как только он ушел, Еремеев проговорил:
— Новый комиссар. Фурман — фамилия. Василий Иванович ого признал, да не сразу. Тот приехал: «Вот мои бумаги». А Чапаев ему: «И командира и комиссара в бою признаю. Бумаги, мол, бумагами, а ты покажи себя под пулями». Ну, а теперь признал Василий Иванович комиссара. Теперь они друзья-товарищи.
Красноармейцы замолчали и стали прислушиваться.
— Поет… — сказал вполголоса парень. — Ух, и любит песню!
И в самом деле, в избе затянули песню.
Это была любимая чапаевская: «Сижу за решеткой в темнице сырой».
Запевал сам Василий Иванович.