Недовольный, в свою очередь, упрямым молчанием Луки, он встал со стула и начал ходить по горнице, насвистывая любимую песню: Не бушуйте вы, ветры буйные.
"Странен человек: честолюбие вмешивается даже между друзьями и даже в такое время, когда союз их наиболее дорог для собственных выгод их", - так отозвалось и в голове и в сердце Луки Петровича, когда он увидел, что Илья начал уже сердиться.
- Мировая, свояк, - воскликнул он, - не думаешь ли ты, что я сержусь?
- Нет, - отвечал камердинер, - я об этом и думать не хочу.
Резкий ответ снова взорвал Петровича, но благоразумие взяло верх, и он поправился.
- И не думай, - сказал он, - этого быть не может между мной и тобой.
- Почему же ты не сказал: между тобой и мной - ты любишь все с себя начинать. - Сиповатый хохот Петровича поправил скучный разговор.
- Ну, ну, между тобой и мной, - возгласил он нараспев, протягивая руку камердинеру, - разве не все равно, разве мы не равные! Тьфу пропасть, ужели мы станем ссориться, Илья? Вот уж по твоему-то сказать: ссорься сколько душе хочется, да знай время.
- То-то и есть, свояк, - отозвался Илья, - тебе не взлюбилась моя правда.
Лука Петрович снова соображал было составить острый, благоразумный и едкий ответ отставному лакею, чтоб намекнуть к слову об осторожности, какую следует всегда наблюдать в разговоре с старшими, как вдруг зазвенел колокольчик, от которого снур проведен был к Ивану Гавриловичу, вверх.