Против его сидел небрежно, опершись локтями на стол, белокурый воин, тот самый, который объяснялся с хозяином; левой рукой он поддерживал голову, а правой писал по пыльному столу какие-то знаки, которые стирал после. Он, казалось, не обращал никакого внимания на красноречивого декламатора; молнии, вылетавшие из уст сего последнего, не доходили до его слуха; большие голубые глаза его были мутны; мужественный стан спокойно и неподвижно пригвожден был в принятое однажды положение. У окна, закиданного шляпами и касками, стояли остальные офицеры, в разнородных шинелях, плащах и мантиях, разговаривая между собою тихо или обращая внимание к разговору красавца-оратора, по мере того как сей увлекал общее внимание.
- Я готов был пасть со славой, - говорил сей последний, откинув назад густые локоны черных волос и обнажив свое прекрасное, геройское чело, - я искал смерти, но не нашел ее! Железо неприятеля скользило по моей груди; северные варвары расстреляли мой гардероб, но не могли убить меня. Смельчаки, которые, казалось, уже поглядывали адскими посланниками за душой моей, то спотыкались на конец моей сабли, то были поражены этим злым, охраняющим меня духом, который как будто бережет меня для какой-то своей цели!.. Я был свидетелем событий неслыханных... событий, которым не поверят потомки... Я не осуждаю... Никого не осуждаю... Но мы еще на сцене... еще будущее в руках наших... Опустится занавес, и уже будет поздно... Ударов смертельных, движений дерзких, быстрых, как воля, как мысль... - вот чего требует от нас слава.
Он умолкал и снова начинал говорить. Глаза его блистали, лицо горело.
- Возможно ли, - сказал он наконец, видя немое равнодушие воина, к которому обращался с разговором, - возможно ли, чтоб муж испытанной храбрости, чтоб человек, которого благородную душу я так уважаю, мог быть не одинаких со мной мыслей!
Прекрасный блондин поднял голову на своего собеседника, как бы справясь: к нему ли относились его последние слова.
- У меня нет никаких мыслей, - отвечал он рассеянно и вполголоса, - было время, и у меня пылали они в голове... Прекрасное время!.. Сон юности! - Он умолк, и опять опустил голову на руку, и писал по столу.
- Думаете ли же вы, - продолжал первый, оскорбясь холодным отзывом, - что недеятельность головы послужит к чести нашего дела, к пользе вашего отечества?
Губительная искра добилась до пороху. Соперник его встал, взор его блеснул молнией. Мужественный стан его одушевился гордой красотой силы и независимости. Он смерил глазами противника, казалось, два прекрасных гладиатора стоят один против другого... и снова взор его потух; на устах явилась полуулыбка, он покачал головой.
- Когда душа чувствует, - сказал он мрачно, - что ей нужна земная деятельность, тогда она мыслит, ничем не побуждаясь к тому, кроме собственной силы своей. Честь дела... Польза отечества - это пустые звуки... Это шпоры ленивому понятию черни... хлыст погонщика... они не нужны для меня ни в одном из отношений моих с вашим королевским величеством.
- Князь Понятовский, - раздался голос в гостиной, двери в которую были затворены из залы и где давно слышалась Белебею одинокая взад и вперед походка.