- Ах, любезный друг, ты уже возвратился, - вскричал Богуслав, - ужели в одни сутки ты успел исполнить мою комиссию.
- Я исполнил все, - отвечал прибывший, - я сам был в Семипалатском лесу, сам видел Синего Человека, но при всем этом мало чем могу вас порадовать, потому что со мной слишком осторожно говорил этот чудак; по-видимому, он опасался быть откровенным, не зная меня в глаза. "Я почти не бывал в усадьбе, - говорил он мне, - я ничего не слыхал, не думаю, чтоб это была правда", и много тому подобного. Он все как будто замечал за мною, и хотя, казалось, сбирался мне что-то сказать, но тем кончилось, что не сказал ничего. Вот, сударь, вам скучная половина моей истории, а на конце ее есть немножко и веселенького: перед самым отъездом моим от Антона вдруг въехал на двор к нему верхом, на измученной лошади, какой-то старик; хозяин едва увидел его - как заревел с радости медведем и побежал навстречу. Ссадив его с лошади и почти на руках внеся в избу, он только что в ногах у него не валялся. "Отец, благодетель, - повторял он, - спаситель наш; бог тебя принес, слава богу! Ну, - продолжал он, обращаясь ко мне, - кланяйся же Богуславу и скажи, что будет к нему дорогой гость". - "Как, ты от молодого Богуслава, - сказал старик, обращаясь ко мне, - кланяйся ему от купца Бориса Борисовича и скажи, что я с ним скоро увижусь".
Богуслав почти вскрикнул от радости, услышав эту, вовсе, кажется, неожиданную для него новость; он заставил человека в коричневом сюртуке несколько раз повторять себе одно и то же, прежде нежели отпустил его.
XXXIII
София едва вступила с письмом в руках в комнату к своей матери, как громко ахнула - вместо матери перед ней стоял граф Обоянский, в дорожном платье, с картузом в руке и с распростертыми к ней объятиями.
- Друг мой, - сказала она захваченным от внутреннего движения голосом, как я рада, что вас вижу.
Слезы, выступившие из глаз Обоянского и покатившиеся градом по лицу его, были первым трогательным приветствием свидания. Молча он прижал к сердцу своему почти бесчувственную деву; под седой головой его, наклоненной на грудь, заблистали каштановые волны ее локонов, и скоро судорожное рыдание, задушаемое волнением груди, изменило тайне, давно скрываемой ею под наружным спокойствием.
- Дочь моя, - воскликнул Обоянский, - ты спасена, ибо я здесь уже и не допущу совершиться сему богопротивному делу... Прежде умру, нежели допущу совершиться ему! О гордость, гордость, - повторял он, - дочь моя, возносящийся смирится! Это истина, возвещенная Единым Истинным. Твоя уверенность в себе или, вернее назвать, твоя необдуманная решимость ведет тебя к неизбежной погибели; ты раскаялась бы, но поздно и, может быть, сделалась бы самоубийцею! Слава богу... Он не допустил тебя погибнуть.
- Выслушайте меня, друг мой, - сказала София. - Не укоряйте меня... не гордость, но убеждение в справедливости, внутреннее, безотчетное убеждение, заставило меня решиться; что может быть святее обязанностей, налагаемых на нас честию и долгом... меры решительные были нужны: чего не должно быть, того быть и не может... Чтоб успокоить его, надобно было доказать ему, что этого действительно и не будет... Дерево, раз срубленное, уже не может расти.
Софья говорила долго, и одна; граф не возражал ни одного слова...