- Послушай, милая Александрина, - начала она, стараясь проникнуть в ее тайну, - знаешь ты Озерскую?
- Я видала ее.
- Слышала ли ты, что Богуслав на ней женится? Странно, что он об этом не сказал ни слова, между тем как слухи носятся, что на бале будет объявлена его помолвка.
- Пойдем в сад, - сказала Тоцкая, - посмотри, какая прекрасная ночь, как светло вокруг. - Они вышли.
Долго ходили они молчаливо; княгиня долго как будто не смела приступить к предмету, который занимал ее всю.
- Послушай, моя Софья, - наконец начала она голосом, дрожащим от сильного волнения души, - у меня есть до тебя дело. - Мирославцева остановилась перед ней с готовым, казалось, вниманием, но не сказала ни слова. Сердце вещун; мороз пробежал по нервам ее; княгиня глядела ей в глаза; кажется, она выбирала, с чего начать; мысли, как молнии, рождались и гасли. - Тебя любят, моя Софья, - сказала она вдруг, прижав ее к груди, со всем восторгом участвующего дружества, - тебя любят, и я имею право тебе говорить об этом. Мирославцева не отвечала... Удар, которого и боялось и ожидало сердце, был нанесен... судьба ее свершилась... она опустила похолодевшее лицо свое на плечо Тоцкой. - Друг мой, - продолжала княгиня, - Богуслав достоин тебя; я тебе порукою и за его сердце и за твое счастие. Отвечай мне, согласна ли ты его осчастливить? - Мирославцева обвила рукой своей около ее стана, прижала ее к себе и все молчала. - Милая София, отвечай мне, реши и мою судьбу; я сама дрожу, как бы свою руку предлагаю тебе. - Тяжелый вздох вылетел из стесненной груди Софии, и княгиня почувствовала горячие слезы ее на открытом плече своем. Она сама заплакала.
Самые трогательные сцены подобных объяснений отражаются большою мрачностию. Природа человеческая как бы не признает возможности нашего счастия на земле... она с каким-то страхом встречает его. Не восторги блаженства, но приметы страдания являются первыми на лице счастливца.
Через час два друга сидели на скамье близ беседки, Мирославцевой принесли шаль: она дрожала, как в лихорадке. На лице ее было нечто тихое, но грустное, она опустила голову на грудь и молчала.
- Сердце мое от тебя не имеет тайны, Александрина, - начала она наконец, да, я скажу тебе все: я любила Богуслава и со всею свободою открываюсь, что горжусь предложением, которое он делает. Но быть женой его не могу. Почему эта тайна не принадлежит мне, итак, ни ты и никто в мире не узнает ее от меня.
Разговор продолжался долго; княгиня говорила со всем жаром чувства; Мирославцева отвечала мало, грустно, но решительно. Они возвратились в комнаты.