Маршал захохотал.
- Я солдат, милый князь, - сказал он, - в делах сердечных я небольшой знаток, при том же мы с ней были в нейтралитете.
Понятовский не слыхал его. Взоры его быстро и внимательно, казалось, впились в кого-то невидимого; на чело набежали мысли, улыбка негодования судорожно повела уста, он снял руку с головы и подперся ею. Даву два раза уже обращал к нему речь и не получал ответа.
- Браво, князь! - вскричал он наконец, ударив в ладони. - Какое красноречивое отчаяние!
Слова сии пробудили Понятовского. Прекрасное лицо его вспыхнуло, глаза блеснули, стан поднялся; оскорбленное достоинство отразилось во всем его существе, улыбка благородной самоуверенности осияла лицо. Он встал, перешагнул чрез вытянутые ноги маршала, сделал несколько шагов вперед и повернулся опять к нему:
- Послушайте, герцог, - сказал он, - ведь я знаю вас, этот род людей, отлитых в условленную форму... Вы не люди... вы книги... систематические книги... Ваше заглавие - мундир. Смешно было бы найти в гениальном произведении, в какой-нибудь рекрутской школе листочек о любви.
Маршал хохотал от всей души, смотря на важный вид декламатора.
- Смейтесь, но слушайте, - продолжал князь, - душа, доступная к ощущениям великим, разнообразна, любезный герцог, как разнообразны самые ощущения. С царскою свободою она переходит от одного из них к другому, ибо все прекрасное - прекрасно. Думаете ли вы, что перед лицом полубога, перед лицом этого коронованного исполина, я менее вашего увлекаюсь его обольстительным гением, оттого что у меня на груди дамский портрет! Но, герцог, я люблю ее отнюдь не менее оттого, что Наполеон очень умен, как вы не меньше оттого любите хороший обед.
Товарищи засмеялись оба при последних словах.
- Огненная голова, - сказал Даву, встав с кресел и обнимая Понятовского, как бы я желал видеть на ней корону.