В сие время человек в черной венгерке с седыми усами подошел к офицеру и, поклонившись, сказал русским языком на польский манер, что господа желают поговорить с его благородием. Офицер встал, положил трубку, привел в порядок платье и пошел в сопровождении пригласителя.
На поляне сзади корчмы, под тению густого березняка лежали на ковре два человека: один был в монашеском одеянии, высокий, худощавый, с черными глазами, выразительными и блестящими, лет пятидесяти от роду; другой имел уже лет за шестьдесят; остаток бурных страстей жизни еще отсвечивал в его суровом взоре; он был огромного роста; бодрость и сила видны были во всех его движениях; тонкий суконный казакин оливкового цвета обрисовывал видный его стан; зеленый кожаный картуз с огромным козырьком покрывал его голову, седую как снег. К ним подошел польский офицер.
- Хозяин сей корчмы совсем разорен мародерами, господин офицер, - сказал монах, ласково протянув ему руку, - вы сами это видите, а потому я хотел бы взять его с собой до русского лагеря, а там он проберется в Смоленск к своим родным; надеюсь, что вы мне это позволите?
Открытый, величественный вид монаха и его благородный язык показывали в нем человека, принадлежавшего некогда к высшему кругу общества.
- Мне приказано повиноваться вам, святой отец, - отвечал офицер, - итак, вам остается приказывать.
- Будучи благодарен князю Понятовскому, - сказал монах, - за доверенность его ко мне, я вдвое благодарен ему за прекрасный выбор нам защитника; я уважаю вас, благородный неприятель, за вашу готовность на доброе дело. Позвольте же хозяевам корчмы собираться в дорогу, так чтоб люди ваши не беспокоили их прощанья с своими развалинами; по своему обряду они должны помолиться в уединении: пусть же все выйдут из их покоя.
Офицер удалился, обещав немедленно все это исполнить.
- Каких сцен мы свидетели, любезный Евгений, - сказал старик монаху, когда они по-прежнему вдвоем остались на лугу. - Наша Россия атакована Европою; мы видели бесчисленные полчища, дерзнувшие своевольно попирать священную землю, скрывающую прах отцов наших... - Он умолк, густые черные брови его нахмурились. - Я боюсь, - продолжал он наконец, - чтоб какое-нибудь новое непредвиденное препятствие не восстало на пути моем.
Монах встал, в выразительных чертах лица его вспыхнула досада.
- Друг мой, - сказал он, - ты на старости стал малодушен. Зачем тебе представлять все чудовищным, чтоб пугаться после самому; я давно замечаю, что ты упал духом. К чему ведет эта мрачность?.. Молись лучше!