- Богуслав, - прервала его София, уже почти не владея ни звуками языка, ни наружною своею осанкою, - пощадите вашего друга; минуты борьбы между жизнию и смертию священны... Не тревожьте их земными воспоминаниями; не называйте ангелом бедную грешницу, не оскорбляйте Неба... Будем молиться: может быть, молитва еще дойдет к престолу Создателя и возвратит вас друзьям.
- Милые дети мои, - воскликнул торжественным голосом растроганный граф, возложите оба ваше упование на милость божию; верьте моей старой, седой голове, что вы будете оба счастливы, что все мы будем еще радоваться, глядя на вас! Малодушное отчаяние оскорбляет Небо, а теплая сердечная вера укрепляет и дух и плоть нашу.
- Муж добродетельный, - сказал Богуслав, подняв на него слезящий взор, да благословит тебя Небо: в тебе оно послало мне олицетворенного ангела-хранителя, твои заботы обо мне, твоя умная беседа подкрепляет мои силы, которые уныние готово было похитить. Твои слова доходят до души, и я приемлю их как глагол небесный! Я поручаю твоему редкому сердцу мое единственное богатство - поручаю тебе ее... - Он показал на Софию и умолк.
Силы его ослабели от напряжения, с которым старался говорить громче, чтоб Обоянский мог его расслышать. Слезы градом катились по лицу добродушного старца... Мирославцева плакала. Только София сидела в том же оцепенении: глаза ее пылали, сжатая грудь подымалась редко и тяжело, лицо ее, белое как лицо статуи, странно оживленное глазами человека, было неподвижно обращено к одному предмету... Она покачнулась - и встала. Это движение заставило доктора заглянуть в дверь, и опытный взор его тотчас увидел положение Софии. Он бросился к ней - и почти на руках вынес ее в другую комнату, уже без чувств. Обморок, подобный смерти, в одно мгновение лишил ее дыхания.
- Я давно это предвидел, - сказал доктор вполголоса, как бы говоря сам с собою, - здесь должна быть любовь, но самолюбие не хотело предаться ее излияниям... Бедная, милая особа... - продолжал он, пробуя ланцетом жилы на обнаженной руке ее, которую едва успел перетянуть платком своим... Прекрасная, бедная особа, - повторял он, не обращая ни на кого внимания, укладывая бесчувственную Софью на диван и положив голову ее на колени матери... - Не опасайтесь, сударыня, - сказал он, взглянув на испуганную Мирославцеву, - эта сцена трогательна, но не опасна...
Упрямый обморок продолжался долго; три кровопускания едва разбудили первый издох в груди Софии. Она открыла глаза, но, казалось, не была еще о памяти. Дико осматривала она незнакомую фигуру доктора и лицо молодой француженки, жены одного из музыкантов, принадлежавших к команде, которая прислана была для прислуг дамам. Суровое молчание лежало на устах ее, она как будто усиливалась припомнить прошлое и сообразить его с настоящим. Мать сидела подле дивана и терла ей руки; граф, с красными от слез глазами, с видом трогательнейшего умиления, стоял за креслами Мирославцевой.
- Как вы себя чувствуете? - спросил доктор больную. - От жару в комнате вам сделался обморок. Не чувствуете ли вы тесноты дыхания, не жмет ли грудь?
- Нет, - отвечала Софья.
- Вас удивляет мое незнакомое лицо: я доктор, я один из друзей ваших и желаю помочь вам.
- Благодарю вас, - отвечала Софья рассеянно.