Рядом с ним сидел высокий, молчаливый человек, с погонами старшего лейтенанта. Это был комиссар батальона.
Мы пришли втроем. Двое из нас – вновь назначенные командиры рот, отправились к своим подразделениям, а я остался в штабе. Из кухни принесли обед и мы занялись едой, во время которой комбат без умолку говорил, все время хохоча и подталкивая в бок, сидевшего рядом комиссара. Тот мрачно молчал, изредка вяло цедя ничего не значащие фразы.
После обеда я сказал комбату, что хотел бы пройти на передовую и осмотреть расположение наших рот; это было совершенно необходимо, для моей работы, как начальника штаба батальона.
– Ну что ж, пойди – проговорил комбат – только слушай, возвращайся без дырки в голове. А то тут быстро просверлят. Эй, связной, проводи начальника штаба на передовую. Да смотри, веди, как следует, чтобы без этого… понял?…
Без чего, «без этого», я так и не понял, да и, признаться, не собирался особенно разбираться.
Мы отправились. Связной – мальчик лет семнадцати, узбек по национальности, вооруженный автоматом, бодро шел вперед, показывая дорогу. До передовой линии обороны было метров семьсот. Мы шли по тропинке, по бокам которой чернели глубокие воронки, залитые наполовину водой.
– Обстреливают, сволочи, каждый день. Все штаб щупают, – с заметным восточным акцентом, пояснил он.
Пройдя через небольшую рощу на холме и выйдя на ее опушку, мы остановились.
– Теперь осторожнее, товарищ старший лейтенант, здесь снайперы всегда бьют наших… – начал мой спутник.
Но я почти не слышал что он говорил.