30
Рано утром Маринка нечаянно звякнула решёткой своей кровати. Проснувшись от этого звука, Анна, ещё полусонная, увидела, как деловито выбиралась её дочь из кроватки, придерживая мешавшую ей рубашонку. В полутьме Маринка казалась особенно маленькой в своей длинной рубашонке, с растрёпанными белыми вихрами.
Она подошла к постели матери, постояла в нерешительности, потом осторожно приподняла край одеяла и смешно, как котёнок, полезла под него. Она сначала пригрела бочок, затем повернулась и обвила ручонкой шею Анны. Анна всё молчала, только губы её, не видимые Маринке, морщились в улыбке.
— А меня никто не любит, — как будто ни к кому не обращаясь, тихонько сказала Маринка.
Анна опять промолчала.
— А кушать мне не дают, — пропела Маринка уже громче и, отодвигаясь на подушке, засматривая в лицо матери, добавила: — Мы вчера не ужинали, наверно.
— А что, — смеясь, спросила Анна, — вы уже кушать захотели?
— Я не помню, когда мы ужинали...
— Понятно. Ты, правда, что-то похудела и горячая... Почему ты такая горячая? Наверно, опять босиком бегала? А доктор что сказал?
— Он сказал, чтобы я показала ему язык. Я показала. Это можно, раз он сам попросил.