Анна сидела у стола, уже накрытого к обеду. Перед ней лежали крохотные ножницы и тонкие мотки шелковистого «мулинэ». Один моток Анна держала в руках, терпеливо выравнивала спутанные нитки.
— А мы уже соскучились по вас, — сказала она Валентине и весело пояснила: — Делаю носовые платки Маринке. Начала давно, да всё некогда было закончить. А сегодня она заставила меня рассказывать о всякой всячине, вот я и рукодельничаю. — А нитки-то всё-таки ты спутала, — добавила она, обращаясь к дочери.
— Так уж, наверно, я, — скромно согласилась Маринка. — Ребёнок у меня болеет, Наташка моя, — сказала она Валентине с озабоченным лицом. — Она такая... добралась до мороженова и ела и ела, пока не захворала. Теперь кашляет, — Маринка перевернула куклу, и мягкая румяная Наташка с жёлтыми кудельными косицами тоненько запищала. — Вот, — Маринка вздохнула, — плачет... Ты бы полечила её немного.
Валентина взяла «ребёнка», прислонила его головкой к своей щеке.
— Ну, не плачь, не плачь, — уговаривала она серьёзно, а Маринка, чуть улыбаясь полуоткрытым ртом, с умилением смотрела на неё, держа согнутые ладошки так, точно хотела подхватить своего плачущего ребёнка.
Валентина стала осматривать «больную». Кукла опять запищала.
— Ты с ней тихонько, — попросила Маринка с увлечением, кладя обе ручки на колени гостьи.
— Почему ты говоришь Валентине Ивановне «ты»? — заметила ей Анна.
Строгий тон матери сразу испортил всю прелесть игры. Маринка потянула куклу из рук Валентины, перебралась с ней в другой угол и стала лечить её сама.
— Открой рот и плачь, — требовала она топотом, — тихонько плачь и скажи мне а-а... — но ей не игралось одной, и она снова обратилась к Валентине. — Я скоро буду летать, — сообщила она. — Так вот побегу, побегу, замашу руками и поднимусь выше папы, выше дома.