– В России-то теперь у нас весна, соловьи... Один кончит, другой подхватит! Один кончит, другой подхватит... – вздыхал старик. – А тут птицы не услышишь. Леса страшучие, темные. Клен бы теперь сюда, каштан али яблоньку нашу. Нет, хороша Сибирь, а на наши тамбовские леса не променяю.
– Разве плохо, дедушка? – профессор глазами обвел вокруг.
Солнце близилось к закату. За изломом черных гор, освещенных сзади нежно-розовым светом, на горизонте, там, где в сказках солнце луковки сажает, блистал золотой уголь.
Воздух в Даурии необыкновенно прозрачен, и краски исключительно ярки. Над угасающим солнцем раскинулся фантастическим хвостом павлина веер из облаков.
Неописуемое великолепие, захватившее полнеба, горевшее золотом, багрянцем густо-малиновым, фиолетовым, зеленым, розовым! В стороне от него, недвижно застыв на лазоревом фоне, задремало продолговатое розовое облако, похожее на шарфик.
Внизу на много километров кругом лежало зеркало. Волшебное зеркало в оправе из диких скал. Стекло такого прелестного нежно-зеленого цвета, что глаза продашь. В нем отражение фантастического веера еще прекрасней. Смотри на него и не насмотришься!
Какое-то странное мягкое выражение тихой, светлой задумчивости легло у всех на лица.
Весла сами собой опустились. Баркас стал.
«Созерцай и не насытишься, – думал профессор. – Свойство великой гармонии – покорять. Она действует как музыка, вызывая внутреннее, ответное». И теперь он чувствовал в себе веяние какой-то радостной тишины.
Никогда он не видал воды столь необычного цвета. Бледно-зеленый прозрачный тон ее местами густел до темно-зеленого, как бархат, а местами она делалась совершенно черной. При необыкновенной прозрачности ее это обозначало бездонные глубины.