– Иногда я испытываю необъяснимый страх, – объяснила она Булыгину, – я не могу передать, что это. Это какой-то безотчетный страх... – Выразительно смотревшие глаза, тонкие пальцы так убедительно передавали профессору это чувство загадочного беспричинного страха, что ему стало не по себе.
– Бывает это, когда луна в зените. Ночью вдруг просыпаюсь. Страшно чего-то, сама не знаю, до дрожи. Кажется, умер весь мир. Точно по чьему приказанию начинаю одеваться, мне жутко. Руки, как ледяшки. Не помню, как оказываюсь на берегу. Жутко плещет море. Страшны под луной скалы. Я иду и спрашиваю себя: зачем? И чувствую, мне надо вспомнить. Начинаю припоминать что-то далекое. Мне чудятся люди, жившие в лесах, – в других, не в этих, потом в лунных лучах я вижу какие-то светлые тени. Начинает звенеть, точно тихая музыка. Я ее когда-то где-то слышала. Мучительно хочется вспомнить, и не могу. Какие-то мысли развертываются быстро-быстро. Тоска. Наконец, начинаю плакать. Потом, разбитая, без сил, иду домой.
– Вероятно, вас что-нибудь тяготит, – сказал Булыгин. – Мне несколько знакомо это состояние. Надо учиться какому-нибудь делу, искусству.
Девушка смутилась и замолчала. Присутствовавшая жена смотрителя обратилась к ней:
– Алла, ты бы показала свои рисунки!
Алла смущенно поднялась.
Когда она вышла, жена смотрителя тихо произнесла:
– Вы угадали. Ведь она ненормальная! Раньше считали ее совсем безумной. В детстве она болела сыпным тифом и с тех пор потеряла память. Она забыла все, решительно все, что было до двенадцатилетнего возраста: кто она, где жила, что делала, кто ее знакомые. Что было после этого, она отлично сознает. И вот все хочет вспомнить и мучится.
– А! – воскликнул пораженный профессор, – это редкая болезнь. Я о ней слыхал. Недавно на улице Москвы задержали человека, который забыл, кто он, где живет и что с ним было раньше. В остальном он был нормален. Он знал, что он агроном, а все, что касается его личности, он совершенно не помнил. Но я полагаю, что в семнадцать лет излечение еще возможно.
– Вот бы она обрадовалась, – облегченно вздохнула тетка. – Но мы здесь ничего сделать не можем.