Лозищанин вздохнул, оглянулся и сел на скамью, под забором, около опустевшего вокзала. Луна поднялась на середину неба, фигура полисмена Джона Келли стала выступать из сократившейся тени, а незнакомец все сидел, ничем не обнаруживая своих намерений по отношению к засыпавшему городу Дэбльтоуну.
Тогда Джон Келли вышел из засады и, согласно уговору, постучался в окно к судье Дикинсону.
Судья Дикинсон высунул голову с выражением человека, который знал вперед все то, что ему пришли теперь сообщить.
— Ну что, Джон? Куда направился этот молодец?
— Он никуда не отправился, сэр. Он все сидит на том же месте.
— Он все сидит… Хорошо. Обнаружил он чем-нибудь свои намерения?
— Я думаю, сэр, что у него нет никаких намерений.
— У всякого человека есть намерения, Джон, — сказал Дикинсон с улыбкой сожаления к наивности дэбльтоунского стража. — Поверьте мне, у всякого человека непременно есть какие-нибудь намерения. Если я, например, иду в булочную, — значит, я намерен купить белого хлеба, это ясно, Джон. Если я ложусь в постель, — очевидно, я намерен заснуть. Не так ли?
— Совершенно справедливо, сэр.
— Ну, а если бы… (тут лицо старого джентльмена приняло лукавое выражение), если бы вы увидели, что я хожу в полночь около железнодорожного склада, осматривая замки и двери… Понимаете вы меня, Джон?