— Сказано тоже… — медленно заговорил он, — поклонитесь душою и телом…
— А где это сказано? — спросил я. Яков задумался и не ответил.
— Что ж? Это тоже хорошо… — сказал он в раздумье, — конечно, всяк по своему разумению.
И, вздохнув, прибавил с странным выражением:
— Всяк по-своему с ума-то сходит…
VI
Спустя две недели после нашего прибытия в острог, перед вечером — но еще задолго до поверки — арестантов стали загонять в камеры. Коридоры опустели, и в подследственном отделении воцарилась тяжелая, будто выжидающая тишина, по которой мы привыкли уже угадывать приближение высшего тюремного начальства. Вскоре громыхнула дверь дальнего коридора, послышалось звяканье оружия, шаги многочисленной толпы.
Ближе и ближе. Толпа ввалилась в наш коридор. Шаги отдавались отчетливо и смолкли у Яшкиной двери.
Лязгнули запоры, дверь отворилась. Несколько секунд стояло гробовое молчание, затем раздался голос старика — помощника:
— Выходи, Яков… на волю.