«Голубки», — мгновенно мелькнула у меня догадка. «Умеют любиться», — вспомнились слова Якуба.
— Пусти, что ты делаешь? — говорила дама. — Пусти, Серега, как ты смеешь? Пусти, закричу!..
Но Серега, очевидно, вышел из повиновения и, что называется, закусил удила…
— Кричи… — сказал он, неохотно отрываясь от своего занятия, чтобы произнести несколько слов, — что ж, кричи, место глухое, никто не услышит…
Мне показалось, что я не имею права скрываться долее. Мое положение и то уж стало довольно глупо, но я не очень затруднялся, когда приходилось выпутываться из неловких положений. К тому же я зашел сюда раньше и считал себя некоторым образом хозяином этого места.
Я поднялся, раздвинул кусты и вышел из чащи.
Дама вскрикнула и, вырвавшись из объятий своего спутника, тотчас же опять прильнула к нему. Он обернулся ко мне гневный, почти свирепый. Я спокойно распутывал ремень от ружья, зацепившийся за сухую ветку. Это было очень кстати, чтобы дать пройти первой, самой неловкой минуте. Когда я кончил и повернулся к ним, он смотрел все так же свирепо, но дама уже оправилась и с каким-то детски лукавым любопытством посматривала то на меня, то на своего сердитого спутника.
— Извините, — сказал я, невольно улыбаясь при взгляде на ее почти детское личико, — я, право, заснул здесь гораздо раньше вашего прихода, и не я виною, если вы разбудили меня…
— Милостивый государь! — вспыхнул Голубь.
— Тише, тише, Серега, — вмешалась дама. — Ты с твоей горячностью бываешь иногда совершенный дурак. Подумай: ведь он пришел сюда раньше, и мы разбудили его… Имеем ли право прогонять его? Скажи: имеем? Да и вы тоже, слышите — в вашем удалении никто не нуждается, — сказала она сердито. — Ступайте, ложитесь себе под ваше дерево и спите!..