В половине улицы Василий догнал меня, возвращаясь на взмыленном коне обратно. Посрамленные соперники плелись далеко сзади.
Лицо бродяги было бледно, глаза горели от возбуждения. Я заметил, что он уже выпивши.
— Закутил! — крикнул он мне, наклоняясь с коня, и взмахнул шапкой.
— Дело ваше… — ответил я.
— Ничего, не сердись!.. Кутить могу, а ум не пропью никогда. Между прочим, переметы мои ни под каким видом никому не отдавай! И сам просить стану — не давай! Слышишь?
— Слышу, — ответил я холодно, — только уж вы, пожалуйста, пьяным ко мне не приходите.
— Не придем, — ответил бродяга и хлестнул коня концом повода. Конек захрапел, взвился, но, отскакав сажени три, Василий круто остановил его и опять нагнулся ко мне.
— Конек-то золото! Об заклад бился. Видели вы, как скачет? Теперича я с татар что захочу, то за него и возьму. Верно тебе говорю, потому татарин хорошего коня обожает до страсти!
— Зачем же вы его продаете? На чем будете работать?
— Продаю — подошла линия!