— До своей губернии доходил два раза, — говорит бродяга и затем добавляет глуше: — В своем месте не бывал ни разу.
— Ай-ай-ай! — закачал опять головой полковник, и затем, усевшись поудобнее на нарах, он положил локти на коленях и, сложив руки ладонями, подался туловищем вперед, как человек, располагающийся побеседовать подольше. Раздача была кончена, ушат убрали, у Бесприютного не было больше дела у стола, но он стоял на том же месте. Теперь у него не было уже того равнодушно-горделивого вида, как прежде. Окруженный кучей арестантов, стоявших на почтительном отдалении, бродяга стоял с несколько растерянным видом прямо перед сидевшим в свободной позе инспектором.
— Ну, — произнес тот, усевшись, — скажи ты мне, куда ты все бегаешь?
Бродяга еще больше растерялся, и, если бы полковник был несколько наблюдательнее, у него, вероятно, не хватило бы духу продолжать свой допрос. Но он принадлежал к числу тех людей, для которых самодовольное прекраснодушие застилает все происходящее перед их глазами. В этом была его несомненная сила, и Бесприютный как-то растерянно ответил:
— Да как же, ваше высокородие, в свою сторону хочется все…
— Так! — сказал полковник. — А давно ли ты оттуда?
— Дитёй оттуда, ваше высокородие.
— Отец твой ведь помер в Сибири?.. Ну, а мать-то жива?
— Нету. Ранее еще померла, без матери вырос, — сказал Бесприютный, и затем как-то робко, будто высказывая последний аргумент и вместе боясь за него перед лицом этого беспощадно здравомыслящего человека, он добавил: — Сестра у меня родная…
— Сестра! Пишет она тебе письма?