Просидели мы еще сколько-то времени, слышу я: ударило по лесу будто из рушницы.
«Оксано, говорю, голубонько, а кто ж это из рушницы стреляет?»
А она, небога, все меня качает и все говорит:
«Молчи, молчи, хлопчику, то гром божий ударил в лесу».
А сама все плачет и меня крепко к груди прижимает, баюкает: «Лес шумит, лес шумит, хлопчику, лес шумит…»
Вот я лежал у нее на руках и заснул…
А наутро, хлопче, прокину лея, гляжу: солнце светит, Оксана одна в хате одетая спит. Вспомнил я вчерашнее и думаю: это мне такое приснилось.
А оно не приснилось, ой, не приснилось, а было на-правду. Выбежал я из хаты, побежал в лес, а в лесу пташки щебечут, и роса на листьях блестит. Вот добежал до кустов, а там и пан, и доезжачий лежат себе рядом. Пан спокойный и бледный, а доезжачий седой, как голубь, и строгий, как раз будто живой. А на груди и у пана, и у доезжачего кровь.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Ну а что же случилось с другими? — спросил я, видя, что дед опустил голову и замолк.