— Об этом мы уже говорили и, может быть, поговорим еще. Теперь я скажу кратко: даже наиболее резкое и интенсивное проявление деятельности культурных классов, даже допустив, что они стали бы политическою силой… и то бесполезно, если не вредно. Единственная творческая сила — народ. Какое мы имели бы право навязывать ему наши так называемые политические взгляды, зная, что мы — продукт одностороннего развития? Поверьте, что народ, когда он выступит на арену истории, сумеет сломать все эти изысканнейшие стили и построить свое новое здание. Оно будет просто, сурово, и в нем будет своя красота…
— Новое небо и новая земля, — подсказал Еретиков.
— Так, так, — насмешливо одобрил Чубаров. — Подождем, пока ему угодно будет выступить. А затем… прикажете присутствовать в качестве благородных свидетелей?
— Постойте, Чубаров, — живо возразил Теоретик. — Из только что высказанного взгляда вовсе не вытекает необходимость пассивности. Нам предстоят две задачи: во-первых, отказаться от себя…
— Фью-ю-ю! — свистнул Чубаров и громко засмеялся. — Хороша задача! Ну-с… А если я не желаю отказываться от себя… Не признаю самоотречения и аскетизма… Я есть я… Да, да, черт возьми! Смотрю на себя и вижу, «яко добро есть»…
Он вызывающе стал на дороге, веселый, пьяный и возбужденный. Семенов посмотрел на него холодным взглядом. В кружке беспорядочно зашумели.
В конце концов Теоретик опять овладел словом и сказал, довольно и вкусно улыбаясь. Ему предстояло закончить формулу.
— Я утверждаю, что перед честной русской интеллигенцией лежат две задачи: во-первых, отрешиться от себя… совлечь ветхого человека… за исключением одного свойства — знания… Во-вторых, разбудить народ, загипнотизированный вековой спячкой…
— К черту знание! — категорически произнес Гурьянов. — Просто разбудить, и только… А сами в сторону.
— Но… как же? — спросил Теоретик несколько растерянно.