— За что это Яшку держат в одиночке, да еще так строго? — спросил я Меркурия.
— Человека убил, каторжник беглый, — вмешался Михеич тоном убежденного человека.
— Не-ет, — протянул Меркурий, — что ты, Михеич! Что по-пустому говорить! Неизвестно это, — обратился он ко мне. — Звания своего, фамилии, например, он не открывает. Сказывают так, что за непризнание властей был сослан. Убёг ли, што ли, этого доподлинно не могу знать…
— Над его дверью написано, что он сумасшедший?
— Приставляется, — сказал Михеич, по-своему, кратко и утвердительно.
— Не-ет… опять же и это… кто знает! Может, и не сумасшедший, — сказал опять Меркурий как-то уклончиво. — Собственно, держат его в одиночке за непризнание властей, за грубость. Полицместер ли, кто ли придет, хоть тут сам губернатор приходи — он и ему грубость окажет. Все свое: «Беззаконники да слуги антихристовы!» Вот через это самое… А то раньше свободно он ходил по всей даже тюрьме без препятствий…
— А зачем он стучит?
— И опять же, как сказать… Собственно, для обличения!..
Меркурий ушел. Мы заварили чай и вышли на прогулку в коридор. Вдали, где-то в третьем коридоре, слышались еще шаги удалявшейся поверки. У Яшкина оконца виднелись усы, часть бороды, конец носа. Яшка стоял неподвижно и будто чего-то ждал.
Вдруг дверь опять заколебалась от неистовых ударов.