Гаврилов, с расширенными зрачками и почти задыхающийся, кинулся к Пушных и начал его тормошить.
— Что ж вы сидите? Эх, вы! А еще унтер-офицер. Ступайте живее!
Пушных поднялся и покорно, вяло пошел из комнаты.
Я тоже накинул пальто, надел валенки и выбежал на крыльцо.
Метель стихла, но снег шел густо, и тройка лошадей у крыльца виднелась точно сквозь сетку. Ямщик только что взобрался на козлы. В открытой перекладной сидела какая-то темная фигура. Еще две фигуры подошли к повозке.
— Ну, прощай, друг. Езжай сам здоров! — сказал черкес, и в голосе таежного коршуна послышалась насмешка.
— Прощай, — глухо отвечал Чепурников.
Я видел, как они подали друг другу руки.
— Прощай, но… прощай! — повторил черкес, и, при вторичном прощании, в голосе пробилось уже беспокойство: унтер-офицер не выпускал его руки из своей.
— Играешь, что ли?.. Смотри, не надо! — резко проронил черкес, и затем несколько сухих звуков на непонятном языке полетели в повозку.