И мне показалось, что я понял тихую драму этого уголка. Таким же стремлением изломанной женской души держится весь этот маленький мирок: оно веет над этой полумалорусской избушкой, над этими прозябающими грядками, над молоденькой березкой, тихо перебирающей ветками над самой крышей (березы здесь редки — и ее, вероятно, пересадила сюда Маруся). Оно двигает вечного работника Тимоху и сдерживает буйную удаль Степана.
IV. Белая ночь
Матово-белая, свежая ночь лежала над лугами, озером и спящей избушкой, когда я внезапно проснулся на открытом сеновале.
— Вы не спите? — спросил меня товарищ.
— Недавно проснулся.
— Ничего не слыхали?
— Нет, а что?
— Мне показалось, будто кто плакал. Вероятно, хозяйка.
— Может быть, вам почудилось?
— Едва ли. Этот Степан, должно быть, жох. Как по-вашему?